Юлия Нубис

ПОХОРОНЫ СУДАКОВОЙ

сборник рассказов

2013

Published by

Ирина Бебнева

СОДЕРЖАНИЕ:

ПОХОРОНЫ СУДАКОВОЙ

РЕБЁНОК К РОЖДЕСТВУ

БАБУШКА УМИРАЛА ВЕСЕЛО

ПУПОВИНА

КАЛИТКА

ДУСЬКА

ТРИДЦАТЬ ПЕРВОЕ ДЕКАБРЯ

СВЕКРОВЬ

ЖЁЛТЫЙ ГЛАЗ

ПОХОРОНЫ СУДАКОВОЙ

(весенняя зарисовочка)

Никаких особых распоряжений покойная не оставила. Поэтому обошлись без обрядов. Кто-то вроде настаивал, но ещё кто-то всех убедил. Этих «ещё кого-то», наверное, было больше числом, чем просто «кого-то»: Судаков не вдавался. Он вообще пребывал в отсутствии.

Он делал, что говорят –

кто говорит?.. почему?..

выдавал какие-то деньги, совершал непонятные перемещения, заставая себя вдруг то в неудобном глубоком кресле, то у окна, то на лестничной клетке у лифта, то – перед зеркалом…

Перед зеркалом, да, – он помнил: чёрный костюм, чёрный галстук, чёрная траурная повязка, чёрная шляпа, пальто…

Рубашку ему разрешили белую –

кто разрешил?... почему?..

И – вдруг себя обнаруживал у каких-то дверей…

Двери были закрыты; все послушно и молча ждали, и от скуки, наверное, не иначе, подкрадывались к Судакову, говорили слова, сочувствуя и, вроде как, в знак поддержки: мол, ничего, держись, всё наладится, ты с этим справишься, ничего, ничего! – хлопали по плечу, отчего-то – всё время по левому, отчего-то именно левое всем оказывалось вдруг ближе; плечо от прикосновений ныло и подгибалось, сутулилось, таяло, нарушая некий жизненно важный, по-видимому, баланс в конституции Судакова; плечо правое как ни в чём не бывало стояло ровно, развёрнуто, твёрдо настежь: по правому не прошёлся никто почему-то своими ударными тягостными ладонями; плечи он ощущал – всю их разность и ни-при-чёмность их, неучастие в нём, в Судакове, и во всём этом, – в этом, которое вдруг сейчас…

И – внезапно изъятый небрежным рывком из привычного, он без плавных увесистых объяснений вдруг оказывался в объятиях –

чьих? зачем?..

как гнусно воняют духи... тошный душный навязчивый запах...

Объятия не отпускали.

Что-то висло на нём, шевелилось и колыхалось и сдавливало, окружая, сгибая, мешая дышать.

Лицо – мутный липкий бесцветный блин – Судакову казалось знакомым, но оно постоянно менялось, он никак не мог уловить, он за ними не поспевал, а они шли и шли вереницею друг за другом, и висели на нём, и – духи их…

Он больше не мог.

Судаков выпал. Он устранился. Ушёл.

Не в себя ушёл. Не в то горе, которое, как могло показаться, его подкосило так глубоко, безумно и безнадежно. Нет. В себе Судакову делать было особо и нечего. В себе было неуютно и гулко. Как-то…

Нет, не хотелось – в себя. Он не знал, почему. Не искал. Он был где-то…

Где-то не здесь, и всё.

Ни одной ясной мысли, ни звука не проникали в него.

Где-то как-то провёл он три дня.

Или – два?

Неважно.

Теперь концов не найдёшь.

Все меж тем, кроме Судакова, который выпал, а может быть, кто его знает, впал, были в полном сознании и, согласно приличиям, мужественно скорбели.

Своим присутствием они устраняли возможные непреднамеренные оплошности в процедуре и церемонии.

Наблюдали за Судаковым. Переглядывались. Едва заметно, но всё равно чтоб заметно покачивали головами. Глазами делали выразительно. Понимали друг друга: ой, и не говори. Опускали глаза и рта уголки вниз – в суровую скорбную складку. Для придания атмосферы и для фотографии.

Судаков всё равно не видел.

Очнулся он только потом, у ямы.

До ямы все шли пешком. На автобусах и машинах было нельзя: что-то там приключилось с дорогой – размыло, строительные работы. А в обход – минут десять-пятнадцать лесом, по широкой заасфальтированной тропе до кладбища, ну и там всего ничего до свежей разверстой могилы.

*    *    *

Гроб ушёл далеко вперёд – его несли попеременно какие-то крепкие и высокие молодые люди, то ли нанятые, то ли сами: Судаков как-то не разобрался, поэтому – пусть их...

День был солнечный. Снег почти весь сошёл. Кое-где оставались ещё островки грязно-крапчатого неживого снега, но любому было понятно, что скоро и этого снега не станет – таков закон.

Предпенсионный старик Дараганов выразил коллективное бессознательное – не подумав и слишком громко:

– Вот и мы скоро так… Все растаем. В землю, в землю уйдём!

На него из толпы зашикали, но – неявно так, сдержанно.

Дараганов подумал, что – наоборот, что – не слышно, и, обернувшись ко всем, кто шёл позади, прокричал, руку выбросив вверх и грозя указательным пальцем:

– В землю! В землю, я говорю, уйдём! Все-ее уйдём! Все – сюда, сюда, вот в эту землю! – и тростью стал тыкать в асфальт, чтобы всем было ясно, доходчиво и наглядно.

«В землю! В землю!» – ликующим эхом неслись слова Дараганова по ожившему лесу, цепляясь за ветки и долго звуча ещё, оставаясь…

– Старый клоун! – шепнула сердито Вихрова своему случайному спутнику, которого уже успела примерить к себе и понять, что они вполне даже славно смотрятся вместе, и, сделав лицо поумнее, краем глаза удостоверилась, что всё правильно, что вполне уловила мотив их дальнейшей нечаянной конвергенции: её спутник на выходку Дараганова смотрел с демонстративным презрением.

– Зачем его только позвали, дурака, маразматика старого, – прошипела Вихрова, приближая лицо своё к спутнику, на руку которого опиралась в связи с неустойчивостью и шпильками. – Сидел бы в отделе сейчас и отчёт составлял. А он, видите ли, здесь кривляется, старый пень! 

Её спутник прикрыл глаза, скривил губы и кратко кивнул, подтверждая, что выходка Дараганова, да и сам он, не стоят большего.

– Ой, смотрите, смотрите, подснежники!

– Ой, какие хорошенькие! Пушистенькие какие!

Процессия развалилась. Большинство потянулись смотреть подснежники.

– Нет, любезная! Увы, нет. Ошибаетесь. Это – никак не подснежники.

– Да подснежники! Что бы вы понимали!

– Подснежники не таковы. Вот я вам покажу как-нибудь фотографии…

– А мне? Лучше мне покажите, Василий Степанович!

– Подснежники – мелкие, беленькие такие и хрупкие. А это какие-то толстые, косолапые. И в пуху. У подснежников нет никакого пуха, у настоящих.

– Сон-трава это, отвечаю. Прострел.

– Прострел – это болезнь. Не путайте!

– Всё равно это тоже подснежники. Видите, из-под снега торчат? Вот они-то и есть. А вы про какие всё про беленькие толкуете, а их нет!

– Да вы знали бы, о чём кричите! Подснежники! Ну нельзя, право слово, нельзя – в таком месте… Подснежники!

– Что такое?

…

– Что-о?! Да вы что!.. Кто бы мог подумать. Век живи, век учись. Нет, ну надо же!

– Что-что? Что он сказал, я не слышала…

– Он сказал, что «подснежниками» у них трупаки называют. Под снегом всю зиму которые. А весною всплывают на каждом шагу. Из-под снега как раз и всплывают. Потому и подснежники. Их весной собирают… тоже.

– Мама родная…

Визги, переполох:

– Трупы! Трупы!

– Где?

– Тьфу на вас, дуры!

– Где трупы? Где?!

– Да идём уже, неудобно.

– А где трупы-то, где, Льсан-Михална?

– Сами вы хуже трупов, коровы.

– А ну, коллектив, не рассеиваться! Петракова с Шалимовой, хватит курить. Здесь не принято. Кладбище скоро, не видишь?

– Ой да ладно, Тамара Ильинична…

– Петракова, здесь, между прочим, похороны. Мы коллегу хороним. Сотрудницу нашу. Подругу. Что тебе непонятно? Тебе премия не нужна?

– Так бы сразу бы и сказали… Всё, всё, никто не... вы видите, а? – не курит… Курение – враг человека. Приводит к заболеваниям. К смерти…

– Кать, молчи уже, а? И правда ведь…

Всего этого Судаков не видел. Не слышал, не ощущал, не чувствовал.

Он просто шёл по лесу. Шёл, дышал, шёл, шёл, шёл, смотрел – в неясное, смутное, солнечное такое… прищуривался, улыбаясь: солнце резало, вспарывало глаза, и тотчас исчезало: деревья, – и снова вспыхивало. Судаков улыбался, стараясь идти так, чтобы солнце в глаза ему не успевало, оттого шёл зигзагами, и давно уже в стороне от всех.

Никто его не одёргивал, не намекал, что улыбка не очень уместна: никто не видел. Все двигались клочковатой сплочённой неровной кучкой. От толпы – не слишком большой, так, всего человек под сорок – исходил неотчётливый тихий гул. Судаков убаюкивался, улыбался, поворачивая лицо разными сторонами – то от солнца, то – к солнцу…

Блаженное его марево нарушено было вдруг и – под дых, коварно:

– Ты слово-то заготовил сказать? А то будешь там крякать при людях – ни бе, ни ме. Заготовил? – кто-то, больно вцепившись в руку, повис на ней и тормошил Судакова, мешая ему отсутствовать.

– Смотри, чтоб путём было! Слышь мя? Думай как следует. Соберись. Подготовься, чтоб правильное сказал, чтоб – как надо. Я тебе ещё раньше, давно, говорила уже. Подготовился?

Судаков посмотрел: тёща. Бойкая, бесцеремонная, цепкая.

Не уйдёт.

Судаков вздохнул и – вернулся. Не весь, не совсем, да и – не вернулся вовсе: так, схитрил, – создал зыбкую видимость.

– Ой, да ты чё-то весь плохой! Как бы чего не вышло!.. Ну-ка… Вот. На. Держи, тебе говорят… От Евсеенков ещё осталось. А до них у сестры, а к сестре от соседей… Хорошие были соседи. Культурные. Муж – полковник у ней был, майор. Сама образованная – куда там! Всем писала – в милицию если, в управу, в газету даже!.. Да читай ты, читай! А то ещё опозоришься. Да нас всех опозоришь. С тебя станется!

Судаков поглядел в бумажку.

Бумажка была замусоленная и грязная, со следами и пятнами.

Сгибы все перетёрлись и стали дыры.

Никаких слов на ней Судаков не увидел. Хотя буквы были. Много ровных округлых букв. Но в слова почему-то не складывались. Не могли.

Судаков ничего не понял, но тёще кивнул – чтоб отстала. И чтоб не мешала идти ему и стремиться… куда-то…

Куда? К чему?

К свету. К белому свету – слепящему, тёплому, золотому. Иначе – куда ж ещё?

Он – увидел вдруг. Остановился.

На него налетели сзади, но даже не выругались.

«Похороны?» – как-то тускло, как будто бы невзаправду, удивился он и вздохнул, что так всё это быстро и незаметно пришло к концу.

А потом снова стал отсутствовать.

Как-то так само вышло – само, неведомым образом.

Судаков расслабился вольно, подставляя солнцу лицо. Разжал руки, свободно играя пальцами, словно пытаясь поймать, удержать у себя густой тёплый мягкий весенний воздух…

Бумажка с хорошим текстом давно уже выпала.

Её подобрал кто-то сзади, скомкал, отбросил с дороги в сторону.

Посмотрели на Судакова, но ничего подобного не подумали.

Судакова жалели все.

*    *    *

Судакова жалели все.

Судакову тоже жалели, но – раньше, в день катастрофы. Когда она перешла в неположенном месте проезжую часть.

Теперь жалеть её было поздно и ни к чему.

Другое дело – муж её, Судаков.

Вон какой он… лица на нём нет… как он переживает… ум помутился… не видит идёт, не слышит… ни с кем даже не поздоровался, не поздравил… тьфу, не позволил участвовать, разделить, так сказать… вон идёт – хуже смерти весь бледный, нездешний такой, руками размахивает нелепо… вы смотрите за ним, вдруг он, мало ли, кто его знает, вдруг он вслед за ней в землю за гробом в могилу кинется, вы следите, не упускайте, святой человек, сразу видно, не то, что она, Судакова, земля ей конечно пусть будет пухом, но баба была та ещё, как он с ней только жил, ведь она…. и не говори… а как любит её, как любит ведь до сих пор, только глянь, как идёт, как призрак… разум не помутился бы, горе-то для него какое… вы потом, когда всё уже будет кончено, окружите вниманием, кто-нибудь пусть дежурит, живёт у него… можно я, можно я поживу, я умею выхаживать после горя… ах ты проблядь, Наташка, тебе лишь бы только… да чо вы, да я – я на самом деле, ведь мало ли что, он такой человек, такой видимо человек, не переживёт… ой, да делайте вы что хотите, только не подеритесь хотя бы пока её тело не предадим, коллектив не позорьте, имейте совесть, пришли уже, хватит, цыц!…

И правда, пришли.

Все скучились у могилы и ждали. Опытные руководили и направляли, говорили, чего и как, подталкивали, одёргивали, проверяли, чтоб всё было как положено.

Судаков не следил, не вдавался. Он стоял в стороне, подставив лицо лучам апрельского солнца, и ему было хорошо. Ничего не хотелось, только именно так и стоять, в золотистой ликующей пустоте, а потом оказаться дома: спать, спать... И – да, чтобы никто не мешал, не трогал, не тормошил, не волок куда-то…

Кто-то взял его с двух сторон под руки и его повели. Поставили, словно установили, – у гроба, у изголовья. Ему было всё равно, где стоять, но солнца тут было меньше, и как-то прохладнее, неуютнее. Судаков пошатнулся: чьи-то с двух сторон руки его отпустили, он не успел отвыкнуть, он уже им доверился, а они вдруг его оставили, – пошатнулся…

Толпа приблизилась, окружая, готовая поддержать, но он устоял, и увидел, и – отстранился.

Он хотел теперь разглядеть это всё. Разглядеть и скорей разгадать, чтобы больше не приставали, не дёргали.

Он решительно огляделся и вдруг всё наконец увидел, на сей раз – отчётливо, ясно, правдиво, больно, – увидел и ужаснулся: как быть теперь? Его словно бы только что извлекли, как пробку из горлышка, и напирали со всех сторон, куда ни глянь, подталкивали, намекая, что он здесь не просто так, что он всем им здесь что-то должен.

Что-то сделать. Что-то исполнить.

Что именно?

Судаков испугался и вмиг замёрз; по нему поскакали мурашки, он чувствовал каждую, каждую, они множились, увеличиваясь в размерах, толкаясь хозяйски на теле его, - им, видимо, не хватало места на нём: Судаков теперь стал таким крохотным, слабым и уязвимым, стал меньше мурашки, и всё вокруг стало хуже, гораздо хуже: он снова не понимал, но надо ведь что-то делать, ведь он здесь главный, а он…

Вдруг спасла ненавистная тёща. Шепнула-плюнула в ухо, лихо прыгнув, чтоб дотянуться, и Судаков облегчённо выдохнул, и прокашлялся кратко, расправил плечи: не он, слава богу, не он здесь главный! Главная – вот она, воооон, в гробу…

Что же делать?!

А тёща-то…

Тёща сказала: слова говорить. Последние. На бумажке. Прощальные.

Стараясь не привлекать к себе ещё больше внимания, Судаков потрошил карман. Пусто. Влез неудобной другой рукой во второй карман – ничего, никакой той заветной бумажки.

Больше всего Судаков испугался тёщи, взявшей вдруг ни с того ни с сего над ним высшую непонятную власть, хотя прежде всё было наоборот: это тёща как раз его трепетала настолько, что теряла дар речи и только кивала на всё, что он говорил. «Убьёт! – решил Судаков. – Как пить дать, убьёт! Надо как-то выруливать, надо… Надо сказать слова. Просто – несколько слов. И всё. Всё, ведь ничего страшного, да, делов-то…» 

Судаков для начала прокашлялся. Все разом притихли и все уставились на него.

Судаков, вспоминая какие-нибудь подходящие к случаю торжественно-проникновенные проверенные слова, стал вдруг тоже разглядывать лица, словно не было в эту минуту ничего для него интереснее. Лица были с подвохом – недобрыми, незнакомыми. А глазки на лицах – цепкими, вязкими: не уйдёшь! не отвертишься! не отпустим!

Эти лица казались враждебными и мешали. Судаков опустил глаза, и стал смотреть на жену, на лицо её – тоже какое-то незнакомое: умиротворённое, кроткое и красивое, каким никогда оно не являлось ему при жизни.

– Слова говори! Слова! – где-то ниже, не попадая в его поле зрения, уже нервничала сердито тёща: Судаков не вдавался, ему было не до неё.

Он внезапно задумался. Рассматривая жену, незнакомую и такую прекрасную, он задумался, как же случилось вдруг, что при жизни она красоту от него скрывала, куда-то всё время прятала, а ему доставалась какая-то совершенно противоположная, вечно всем недовольная, бешеная и сварливая баба: как так получилось? зачем? – зачем и вообще он женился тогда на такой… на такой, что забыл, как зовут её, – это, кстати, всего неприятнее, потому что сейчас надо будет сказать слова, надо будет наверно назвать по имени, а по имени он не помнил, тёщу помнил – Надежда Михайловна, помнил тестя покойного Валентина Аркадьича, и соседей с четвёртого этажа, и с третьего, а жену свою собственную не помнил, дома редко бывал, избегал, устроился на ночные дежурства, в другие ночи играл в преферанс и в покер, уезжал в выходные на старую дачу, в развалины, и нарочно в порядок не приводил ни дом, ни участок, зная, что только так обеспечит себе покой и отсутствие здесь супруги, скандалов, шума…

Судаков наклонился и словно искал теперь нечто заветное, потайное в лице жены: вглядывался, выпытывал, словно вглубь пытался проникнуть, узнать что-то важное, что могло бы помочь, искал что-то там внутри, – под поверхностью, под оболочкой…

Голова закружилась.

Он выпрямился: перед ним теперь снова возникли люди. Лица. Те же, что и тогда. Чужие и жадные. Столь же неколебимые в своём этом немом оглушительном ожидании.

Надо что-то сказать.

Сказать.

Что – сказать?

Судаков собирался уже сказать им, что он не может, не знает, что говорить, что сказать ему вовсе нечего, но растерянный взгляд его выхватил вдруг из толпы лицо вовсе иное, отличное от остальных: усталая полная круглолицая женщина в неуместно весёлом беретике – разноцветном, с большим помпоном, – смотрела по-человечески, просто так, ничего от него не требуя, никаких таких слов особых не ожидая, но как будто вдруг знала она откуда-то, что жену свою он любил, непременно любил – верно, преданно, потому что иначе – нельзя, иначе и быть не может...

Судаков вдруг поверил, что так оно всё и есть, непременно всё так и было, он просто забыл, наверное.

Он взглянул на жену: ведь не может так быть, ведь – любил? ведь – женился на ней… зачем-то… Тьфу, чёрт! – снова в голову влезли и мучили прежние мысли: зачем, зачем… дома редко бывал, ночевал и жил на работе…

На работе!

Он вспомнил. Он вспомнил, как встретил её. Вспомнил главное.

Судаков во весь рот улыбнулся.

Продолжая ликующе улыбаться, он подробно и пристально осмотрел всех собравшихся, некоторым из них, особенно безнадёжным, он лукаво при этом подмигивал: мол, сейчас я вам всё скажу, – и пытался ещё немного сдержать в себе, пытался продлить вдохновенную паузу, прежде чем объявить свою самую дивную и заветную самую тайну, но не выдержал: выплеснуло, прорвало, как только он снова встретился взглядом с той женщиной в пёстром берете, – Судаков поспешил её срочно, скорее порадовать, чтобы знала она: он нашёл! он всё вспомнил! всё вправду было!

– У неё был такой… необычный… абсолютно… невероятно маленький рот, – произнёс Судаков удивлённо-восторженно, чуть прищурив глаза, словно вглядываясь в своё почившее прошлое – в прекрасное то далёко, за тысячу миллионов лет находящееся теперь, – и, выглядывая оттуда, он светло, безмятежно и искренне улыбался, приглашая всех разделить с ним его безмерное счастье.

Никто ничего не понял. Принялись переспрашивать и шуметь. Кто-то выкрикнул:

– Что он? Что он сказал?

Судаков улыбнулся в ту сторону и громко, отчётливо повторил, почти прокричал:

– У неё был! Не-о-бык-но-вен-но! М-ма-ленький… Рот! – и одарил всех очередной лучезарной улыбкой, призывая присоединиться и радоваться: он помнил! Он помнил  главное!

Переспрашивать больше не стали. Судакова бережно обняли и отвели подальше. Он не сопротивлялся: ему было хорошо и спокойно.

Кто-то ещё так же тщательно изо всех сил крепко держал рвущуюся на свободу тёщу Надежду Михайловну.

Похороны продолжались. Как-никак была пятница, полдень, и всему коллективу было обещано, что после мероприятия все могут быть свободны.

*    *    *

– У неё был необыкновенно маленький рот! – беззвучным шёпотом повторял Судаков, и оно возвращалось, прошлое, и – тот день, когда в кабинете его появилась она, села в кресло, как будто обычная пациентка, открыла рот, и – тот миг, когда он осознал, что не сможет теперь отпустить от себя этот фантастический чрезвычайный рот, нарушающий все его представленья о мире, о законах вселенной, о божественной справедливости, – обо всём…

Таких маленьких ртов просто не существовало в природе, такой крохотный рот был внезапен, реальностью не предусмотрен – как чудо, как феномен, как поэзия: Судаков был повержен, и все медицинские способы опровергнуты, потому что он вынужден был искать нечто новое, должен был стать ювелиром, изловчиться, вылезть из кожи вон – только чтобы запломбировать смехотворную незаметную дырочку, и он сделал, ему удалось: он не мог её упустить – это был его шанс, его случай счастливый, который второй раз не выпадет; ну и что с того, что пришлось ему прыгнуть выше себя, претерпеть часы сладкой и горькой муки, преодолеть невротический колотун, когда в краткий какой-то миг показалось ему, что испортил он всё окончательно, что всё сделал не так, запорол: не сумел, оплошал, не справился! – и она уйдёт, и случится абсцесс, свищ, пульпит или гингивит, – катастрофа произойдёт! – взрыв миров, столкновенье планет, тотальная Хиросима! – но ведь справился, сделался божеством для неё, а она для него – звездой,

и плевать, что друзья её не рассмотрели, не поняли, про её слишком крохотный рот отпускали циничные шуточки: он друзей навещать перестал, охраняя её – её маленький чудный невообразимо прелестный рот,

и плевать, что её этот рот в самом деле ему создавал известного рода препятствие в смысле неких его потребностей, – ну и что, он любил его не за это, не как функцию – как эстетический феномен он его обожал и боготворил, поэтому всё было правильно, всё было хорошо, хорошо всё теперь и закончилось, стало вновь целесообразно и правильно…

Судаков собирал подснежники. Время от времени он посматривал в сторону своей могилы, то есть, конечно, могилы своей жены, но и своей одновременно: ждал, пока рассосутся люди, и можно будет спокойно всё завершить. Люди не расходились. Судаков углублялся в лес и отыскивал новые кучки подснежников, подрезал осторожно осколком бутылочного стекла – пушистые, синие, безо всяких побочных листьев.

Судакову подснежники нравились. Если даже они никакие и не подснежники, всё равно. Он рассеяно брёл меж деревьев, не стремясь далеко уйти, не теряя из виду беззвучную кучку людей, прощавшихся с его женой, и неспешно думал о том, что в июне займётся дачей: пора её наконец утеплить, разобраться с трубами, очистить сад, – но это всё не теперь, не скоро, потом, а сейчас – отменить незаслуженный отпуск и завтра с утра – на работу…

*    *    *

От могилы все шли уже как попало, недружно, вразброд, независимо: сгущались по интересам. Выходка Судакова произвела впечатление, и теперь можно было спокойно перетереть.

Вихрова шла под руку с невысоким приземистым бодрячком в аккуратной бородке – коллегой злосчастного Судакова. Он рассказывал что-то стоматологическое, Вихровой неинтересное; она в нужных местах кивала, поддерживая собеседника, не давая ему иссякнуть и замолчать, и сверлила завистливым взглядом идущих чуть впереди подруг: судя по выплескам отдельных слов и фраз, те оттягивались, не скупясь на эпитеты, хохотали, мерялись ртами, беззлобно друг дружку поддразнивая, и поочерёдно оглядывались назад – высматривали Судакова, проверяли, насколько он далеко, чтоб не слышать. Вихрова тоже раз оглянулась – посмотреть, куда делся тот прежний, высокий и представительный, с которым так и не сложилось, и внезапно подумала, вспомнив покойную Оленьку Судакову: «Какой у неё всё же рот был дурацкий и неудобный. Неудивительно, что её муж так страдал, всё тут ясно, чего непонятного…» Она улыбнулась едва заметно, отмечая своё в этом смысле бесспорное превосходство, и скорей отвернулась, заметив прежнего спутника: он отстал и теперь курил, вышагивая взад-вперёд по тропинке и время от времени всматриваясь в лесок, словно кого с нетерпением поджидая…

Кириллов, партнёр Судакова по преферансу, курить не особо хотел, но вынужден был прикурить вторую, чтобы попусту не стоять дураком одному среди леса. С Судаковым он был почти не знаком – так, встречались время от времени за игрой, и сюда он попал случайно, от нечего делать: те, кто собирал друзей и знакомых на похороны, вероятно, нашли визитку его где-нибудь в доме Судакова, и Кириллов не отказался – случайно: захотелось сменить обстановку, немного развеяться в очень неблизкой ему среде. И вдруг – такой фортель, надо же: «У неё был маленький рот!» – кто бы мог представить! Судаков с этого момента ему сделался ужас как любопытен, и Кириллов решил, не размениваясь, прямо здесь с ним сойтись поближе. На такие дела у Кириллова было чутьё, и не жаль сигарет, и не жаль здоровья и времени. «У неё был маленький рот», – смаковал он, внутренне похохатывая, предвкушая приятственные часы в беседах со столь интересным, столь смелым, неординарным отчаянным человеком.

Старик Дараганов вёл под руку присмиревшую тёщу Надежду Михайловну и слушал её рассказ о племяннице Оленьке, ныне покойной. Неизвестно зачем он стал знать теперь много ненужных ему подробностей: что Оленьку взяли в дом в сложном возрасте, потому что она всё же – дочь брата мужа, родная кровь, не сдавать же в детдом было, хоть и девка досталась с норовом, но всё равно как родная, почти что не хуже своих детей, и с лица ничего, только рот был не как у людей, даже стыдно перед соседями, что такой глупый рот как у дурочки – ложку внутрь не просунешь, а если просунешь – не высунешь, ну куда её с этим ртом, ведь позорище просто какое-то, аномалия, а всё равно девка вредная, хоть и урод, всё равно – и хамила, и прекословила, и неблагодарная, царствие ей небесное, ой, что я, надобно девять дней подождать, а пока – пусть земля пухом, ей пусть земля пухом, это потом только – царствие, простиосссподи, ну совсем я заговорилась от горя-то, все мозги помешались, а этот-то ейный… уыыыы…

Тёща в голос завыла, но Дараганов успел узнать сообразное средство: в правом кармане тёщиного пальто лежала завёрнутая в платочек и ополовиненная чекушка. Дараганов дал ей глотнуть, и тёща как по волшебству успокоилась: разрумянилась, расцвела и захохотала, вспомнив к месту, как ей казалось, какую-то детскую Оленькину проказу…

Дараганов уже не слушал и в сторону тёщи чужой старался не поворачиваться – от неё пахло гнилостным перегаром, и он любовался лесом, вдыхал его и вздыхал о чём-то своём, о чём запрещал себе думать, но и перестать не мог, так и мучался, а тем более – место такое: конечная… ничего не попишешь… И вдруг рассердился нешуточно, разозлился вдруг так, что его знобко заколотило: «Рот! Видите ли, рот у неё! Рот как рот, ничего необыкновенного, самый элементарный банальный рот, ничего особенного! На пустом месте нагородили!..» И, с одной стороны, он всё понимал, но, с другой стороны, что-то в нём всё же протестовало: не смирялось, не успокаивалось, – ведь только подумать, что вот, предположим, умрёшь… да не предположим, а – наверняка умрёшь, точно, без вариантов, – умрёшь и окажется вдруг, что сказать о тебе и нечего, вспомнить нечего, только вот если рот, да и то – меня даже и ртом не вспомнят, ртом – не вышел-сс, ну извините, не то, что эта зелёная стрекоза сегодняшняя: повезло ей, что рот оказался, ох, повезло!..

Дараганова охватило какое-то яростное отчаянное веселье: захотелось ему бросить эту чужую зловонную тёщу с её пьяными причитаньями прямо здесь, пусть валяется на дороге, а самому – самому побежать назад, к той могиле, где нынче – рот, и на памятнике написать, прямо под фотографией, маркером, большими буквами: «У неё был маленький рот!» – да, так именно, лучшая характеристика, ибо… ибо – единственная… и не самая худшая, между прочим, – но он знал, что не сделает так, знал, что не побежит, потому что не взял с собой толстый маркер для этой надписи, а ещё потому, что земля не просела ещё, надо ждать, а потом уже ставить плиту, так что пусть там пока фотография просто и серый картонный квадрат с и.о.ф. и крайними датами…

Никуда он не побежит. Отбегался. Только тёщи ему чужие остались поддатые – до автобуса их волочить. А что? Харон – не Харон, но всё же…

Дараганов приободрился, прислушался к тёще: та вспоминала какую-то неизвестную ему Людочку, – да и пусть, ведь не всё ли равно, – не все ли…

Не все.

Среди них уже не было полненькой круглолицей женщины в идиотском смешном беретике с пышным помпоном: она изначально была не с ними, прибилась случайно, сама по себе приходила – своих навестить, неизвестно, кто там у неё похоронен, но стоит ли отвлекаться туда? – пришла и ушла себе, и не важно…

Все шли к автобусам и машинам, всё шло своим чередом, как и должно.     

Предстояли ещё поминки.

*    *    *

Судаков теперь шёл просто так и подснежников больше не резал: букетик в его руке был достаточно плотным, густым. И довольно.

Он издали видел, как люди шли от могилки обратно в сторону жизни, и всё же решил подождать до последнего, чтоб ни с кем из них не пересечься. Погулять, побродить: когда ещё на природе окажешься?

Солнце грело. Какие-то птицы летали, ему неизвестные, туда-сюда, беспокойно покрикивая, составляя компанию Судакову, чтоб не думал он, что он – один. А он и не думал.

«Кто такой Диззи Гиллеспи?» – вот что его беспокоило целых уже минут пять или даже дольше; неизвестно откуда явившийся и дурацкий вопрос изводил Судакова, пока с облегчением он вдруг не вспомнил, что так назывался спектакль. Он так и не посмотрел его, не успел, а знакомые отзывались вполне себе. Но как раз в этот день… Да, как раз в этот день к нему на приём пришла его будущая жена, и какой там спектакль к чёрту, какой Гиллеспи… а пойти он туда собирался с Танюшей, и билеты были заранее…

Странно. Танюшу он очень отчётливо, как оказалось, помнит. А имя жены…

Ладно, чёрт с ним. Вот что за такой за Диззи Гиллеспи – как-то надо бы прояснить. Он ведь так и не посмотрел. Не узнал, кто такой этот Диззи, мать его, ну и имечко…

Судаков осознал вдруг, что много чего в этой жизни он пропустил, прошёл мимо; куда он там шёл, чёрт-ё-знает, но факт: пропустил очень многое, и не знает не только про Диззи Гиллеспи, но и много всего другого разного интересного… Вот ведь, Диззи Гиллеспи… мать его…

Судакову немедленно захотелось всё-всё узнать: и про этих, и про других, о которых он подозревал уже, что они есть, быть должны непременно где-то, он в этом уверен был наверняка. И вообще, захотелось жить не как раньше, а – больше, шире, сочнее, что ли. Участвовать. Не убегать, не прятаться в дачный домик, – нормально жить. Судаков не очень ясно ещё себе представлял, как всё это будет и как вообще это быть должно, но уверен был: будет всё по-другому. Надо снова учиться… учиться жить… помаленьку, не сразу, пусть сразу и не получится, всё равно: он узнает, он будет знать, кто такой этот Диззи Гиллеспи, и кто убил, кстати, Лору Палмер, раз так, и… много всего ещё… помаленьку, не сразу, главное для начала… главное: отменить этот лишний, ненужный отпуск и завтра с утра – на работу…

«Стоп! Завтра – суббота. А как же…»

Он приостановился на миг, но тут же пошёл уверенно, быстро дальше – к могиле своей жены: никого уже возле не было, и он мог наконец посмотреть там, на памятнике, или где там обычно они это всё отмечают, её имя, которое так основательно, так беспощадно и напрочь выпало из головы.

*    *    *

Судаков шёл по солнечному лучу, огибая деревья и возвращаясь снова на прежний луч, и с удовольствием погружался в блаженные думы о том, как завтра уже начнётся другая жизнь, как он выйдет с утра на работу… нет, завтра – суббота, на завтра у них уже всё расписано… ну тогда – в понедельник: как раз, чтобы предупредить, чтоб его имели в виду, и тогда… тогда…

Тогда завтра – пойти на «птичку», на «птичку», да, не к заводчикам, и выбрать себе собаку.

Да.

Просто выбрать себе собаку и просто жить.

РЕБЁНОК К РОЖДЕСТВУ

(из книги «Серёжа и Оля»)

– Почему у нас нет детей? – спросил однажды Серёжа и уставился в пустоту.

– У нас есть, – ответила я. – Просто мы их давно не видели.

– Отчего так? – Серёжа заволновался.

– Они выросли, разлетелись и вьют свои гнёзда, – по возможности вежливо объяснила я.

– Гнёзда, – Серёжа сник. – А так хочется, чтобы дом наполнился детскими голосами, игрушками, мячиками, снеговиками, качелями, пистолетами, бумерангами, томагавками...

– И бейсбольными битами, – не сдержалась я; слава богу, Серёжа не слышал.

– Скоро Новый год, – сказал он. – Нам срочно нужен ребёнок.

– Нуёнах, – возразила я.

– У нас патриархат, – напомнил Серёжа.

– А-а... Ну пусть, – я полезла за сигаретами. – Хорошо. Нам срочно нужен ребёнок. А где мы его возьмём?

– В Детском Доме, – подумав, сказал Серёжа. – Там прекрасные дети. Чуткие. Неизбалованные. Худые. Их можно кормить.

– На убой, – уточнила я.

– Их можно водить в зоопарк. Покупать мороженое. Им ведь так мало надо.

– Не выйдет к Новому году, – сказала я. – В Детском Доме бардак, волокита и бюрократия. Потребуются годы и горы. Горы бумаг и подписей. Не успеем.

– Отнюдь, – возразил Серёжа, подымаясь бодро с дивана. – Идём.

Мы с Серёжей отправились в Детский Дом и стали через решётку рассматривать маленьких человечков, обсуждая их перспективы, пока наконец не выбрали подходящего. Серёжа просунул в клетку конфету «Белочка» и позвал нашего мальчика тихим свистом. Тот приблизился, но конфету не взял.

– Умный! – с гордостью подмигнул мне Серёжа и съел конфету, чтобы рассеять все подозрения. – У чужих не возьмёт. Думает, что отравленная. Надо брать.

– Мальчик, – сказала я. – Пойдёшь к нам жить?

Мальчик нас осмотрел и кивнул.

Серёжа раздвинул руками прутья решётки. Мальчик выбрался и зашагал в направлении нашего дома. Несколько ушлых детей проникли через дыру на свободу и разбежались в разные стороны. Серёжа вернулся и сдвинул прутья как было. Мы возвращались домой с хорошим добротным ребёнком.

– Назови своё имя, – ласково попросил Серёжа.

Мальчик молчал.

– Он тупой, – резко остановился Серёжа и стал задумчив.

– Откуда он может знать? – заступилась я. – Он так мал. Ему ещё рано.

– Не пиши через «я», – спохватился Сережа. – Это палево. Могут на нас подумать.

– Ага, – согласилась я. – Всё, не буду.

Дома они покормили мальчика рыбой, а затем сели поблизости, чтоб на него любоваться.

– Блять! – вдруг воскликнула Оля. – А вдруг он не сирота? Вдруг у него есть родители? Вдруг они опротестуют нас и отменят?

Серёжа заволновался и намекнул пацану на родителей. Мальчик пожал плечами и неразборчиво выругался.

– Я сейчас, – Серёжа мгновенно оделся, взял пистолет с глушителем и ушёл.

Оля решила мальчика не напрягать: поставила ему фильм и пошла приготовить детскую.

Вскоре вернулся Серёжа с мешком апельсинов и ёлочкой.

– Эти? – он подошёл к мальчику и показал ему фотографию.

Мальчик поморщился и помотал головой.

– Они? – Серёжа извлёк из кармана пальто ещё несколько снимков.

Мальчик криво заулыбался.

– Твои?

– Не-е. Катюхины. Дегенераты, – неуважительно отозвался мальчик и взял один апельсин.

– Свезло Катюхе, – хмыкнул Серёжа. – Но что же делать?

Он придумал звонить в Детский Дом, где его несказанно обрадовали.

– Представляешь, – делился он с Олей. – Там родительский час теперь организованный. Строго всем в полшестого. А это, – кивнул он на фотографии, – случайные, видимо, были. Залётные. Неформалы.

– И много их в полшестого? – поинтересовалась Оля.

– Да все! – оживился Серёжа. – Потому что обязаны. Их проверяют. Кто не придёт, тем санкции.

– Красота, – улыбнулась Оля.

– Та ещё красота! – подтвердил Серёжа.

Он немного подумал и выбрал АК-47. Нежно поцеловал Олю, пожал руку мальчику и ушёл.

– Что делать-то будем? – спросила Оля.

– Прилечь бы, – мальчик вздохнул. – Я так устал… на войне...

– Понимаю, – кивнула Оля. – Идём.

Она уложила мальчика и уселась возле кровати на пол, любуясь его чумазым умиротворённым личиком.

– Колы... бельную... можешь? – зевая, пробормотал мальчик.

– Не знаю, – совсем растерялась Оля. – Не пробовала. Научи.

– Сам... не знаю, – задумался мальчик. – Не слышал ни разу. Пацаны говорили – вещь!

– Я одну песню вспомнила, – неуверенно проговорила Оля. – Может, сойдёт. Других всё равно пока нет.

И негромко запела:

Komm in mein Boot

Ein Sturm kommt auf 

Und es wird Nacht 

Wo willst du hin 

So ganz allein 

Treibst du davon... * 

Пока она пела, мальчик уснул. В глазах его крупными каплями замерли не успевшие слёзы. Оля поцеловала его и поняла, что песня правильная. Поправила мальчику одеяло и отправилась наряжать ёлку. Разбирая старенькие игрушки, она вдруг заплакала, и плакала ещё долго, пока все игрушки не были ею удачно и равномерно повешены.

В это время явился Серёжа, бодрый и радостный.

– Всё, – успокоил он. – Родителей больше нет.

Он с возмущением рассказал, как родители ежедневно клянчат у деток конфеты, деньги и курево. И как ему удалось прервать порочную цепь событий.

Перед сном Серёжа и Оля долго сидели в детской, молча смотрели на спящего мальчика и счастливо улыбались.

Среди ночи мальчик проснулся и загремел предметами утвари. На звук подтянулись Серёжа и Оля. Ребёнок стоял у распахнутого холодильника и шарил руками по полкам. Они покормили мальчика и спросили, с чего он теперь такой мрачный.

– Что стало с моими предшествующими родителями? – спросил ребёнок.

– Их нет, – ответил Серёжа. – Они отдыхают в земле.

– Я хочу это видеть! – оживился ребёнок – Отведите меня немедленно.

Не желая перечить ребёнку и травмировать зыбкую психику, Серёжа и Оля оделись, собрали мальчика и пошли.

На кладбище торжества были в самом разгаре. Полыхала безумная иллюминация, в небе ёрзал салют, приглашённый оркестр из оперного театра исполнял фокстрот «марсельеза» и все танцевали – по парам и в хороводах.

– Вон оно как, – догадался мальчик.

Могила родителей произвела на него изрядное впечатление. Она была неглубокой, зато широкой и братской. Цветов никто не принёс – все по разным своим причинам.

– Обязательно плакать? – сварливо справился мальчик.

– Как хочешь, – сказал Серёжа.

– Как хочешь, – сказала Оля.

– Не буду я, – решил мальчик. – Я ещё это... не осознал!

На обратном пути Серёжа и Оля разнузданно свинговали, а мальчик дудел в пищалку, которую он отобрал у кладбищенского сомелье.

На другой день ребёнок не успокоился: ему захотелось пойти навестить друзей из Детского Дома. Они пошли. Но в клетке вместо детей гуляли цветы – георгины, ромашки, ландыши, гиацинты, нарциссы, розы – одетые в тёплые шапочки, шубки, варежки и сапожки.

– Что за бред! – воскликнул Серёжа.

– Сейчас разберёмся, – буркнул ребёнок и громко свистнул: два длинных, один короткий.

Из Детского Дома выбежала заведующая и, рыдая, бросилась к ним.

– В чём дело, Харита Игнатьевна? – строго пророкотал ребёнок. – Зачем весь этот перфоманс? Где все?

Харита Игнатьевна попыталась ответить, но не смогла побороть себя и какое-то время ещё выла в голос. Закончив, она объяснила, что дети – это цветы. Цветы на могилах родителей. По определению классика.

– А раньше чего ж? – не поверил Серёжа.

– Раньше было никак, без могилок. А теперь в самый раз, законно. В родительский час и пойдут.

И она снова громко завыла. Ей вторили все окрестные псы.

В полшестого у Детского Дома скопилась толпа. Все пришли наблюдать исход. После тихого часа цветочные дети выросли ещё больше, стали пышными, мощными, и в одеждах более не нуждались. Построившись парами, они побрели на кладбище, и толпа последовала за ними. У братской могилы цветы на мгновение приостанавливались, замирали и – красиво падали вниз.

Когда всё закончилось, зрители, бойко поаплодировав, удалились. Остались ценители и служители.

– Что дальше? – спросил ребёнок. – Они замёрзнут?

– Они прорастут, – отозвался Серёжа.

– К весне, – добавила Оля, любуясь могилкой, усыпанной свежими, словно живыми цветами.

– А что из них вырастет? – обличительно и надрывно вмешался жолчный служитель.

– Там видно будет, – ответил служитель другой, с виду добрый и мягкий, но со следами иллюзии на лице.

– Весной? – уточнил ребёнок.

– Осенью, – неуверенно произнёс Серёжа. – Урожай – он обычно осенью.

– Ну и пусть, – надулся ребёнок и двинулся к дому.

Серёжа и Оля шли за ним, глубоко задумавшись.

– А как это – смерть? – через время спросил у них мальчик. – Их там черви в земле съедят?

– Не съедят, – убедительно улыбнулся Серёжа. – Там – рай. Солнышко, птички поют, бабочки красочные порхают, море, волны шумят, песочек, луга зелёные шелковистые. Всё цветёт и переливается. Красота и блаженство.

– Блаженство, – странным голосом повторил мальчик и больше не произнёс ни слова.

Серёжа и Оля не знали, что предпринять. Ребёнок молчал весь вечер и был погружён в своё. Перед сном Серёжа и Оля зашли посмотреть на него. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок. Лицо его не выражало ни печали, ни радости, ни покоя.

– Что можем мы для тебя сделать, малыш? – в отчаяньи молвил Серёжа.

– Умереть, – хриплым голосом отозвался ребёнок, словно только того и ждал.

– Умереть? – удивлённо переспросил Серёжа. – Зачем?

– Так надо, – отрезал мальчик. – Ведь там хорошо? Солнце, море, блаженство.

Серёжа и Оля уселись на пол и ждали дальше.

– Я хочу быть цветком, – произнёс через время ребёнок. – Из-за вас я не стал цветком. Изъяв меня из числа непреложных детей, вы нарушили весь пространственно-временной континуум.

Серёжа и Оля долго молчали. Затем Серёжа спросил беззаботным голосом:

– Каким же цветком ты хотел бы стать?

– Гвоздикой, – подумав, ответил мальчик. – Или гладиолусом.

– А если гвоздикой не выйдет и станешь герань в горшке? – Серёжа изо всех сил старался владеть собой.

– Не морочь меня. Ты уводишь беседу в сторону, – строго сказал ребёнок и сочувственно посмотрел на Серёжу.

– Хорошо, – бесстрастно проговорил Серёжа. – Будь по-твоему. Мы умрём, и ты станешь цветком. Идём, – он взял Олю за руку.

Они подошли к мальчику и поцеловали его по очереди. Затем вышли из детской, бережно притворив дверь.

На кухне чаёвничали недолго: собрались и пошли на кладбище – для удобства и чтобы наутро мальчику не доставить хлопот.

Ночью на кладбище всё было как обычно: фейерверки, вальсирующие неустанно родственники, мутирующие наследники, тир, фуршет, караоке и скабрезные пьяные хороводы.

Серёжа и Оля молча потанцевали, нежно прощаясь друг с другом, отыскали себе подходящую, на двоих, могилку с приличным гробом, достали оружие, обнялись, и так же, ни словом не обменявшись, одновременно выстрелили друг в друга. В это время оркестр как раз заиграл «Fly Me To The Moon», и смерть их была благосклонно воспринята истинными ценителями.

*    *    *

Ребёнок сидел у зеркала и ждал изменений. Прошло уже несколько дней, а в цветок он не превратился. Это его огорчало и настораживало. Ребёнок горько вздохнул: в последнее время он вынужден был много думать, чтобы прийти к последнему безупречному выводу.

– Их смерть не считается, – сказал он. – Они были не настоящими потому что родителями. И вообще они были какие-то не такие... Как дураки, – пояснил он печальному плюшевому медведю, сидевшему на подоконнике. – Правда ведь, дураки они, да?

Медведь ничего не ответил.

За окном наступал Новый год, падал снег и творились люди.

* в качестве колыбельной использована популярная немецкая композиция "Seeman" (Примеч. автора)

БАБУШКА УМИРАЛА ВЕСЕЛО

Бабушка умирала весело. Не то что бы она хохотала там или корчила рожи как клоун, или вдруг анекдоты травить принималась, нет. Она веселилась молча, сама по себе, втихую. У неё озорные такие глаза сделались цветущие, хитренькие такие. Мол, я знаю всё, но ничего не скажу. А нам было не до неё, мы знать ничего не хотели. Теперь бы её отыскать где-нибудь, где они там, все эти весёлые, обитают. Отыскать и спросить. Тогда некогда было, другие дела были важные. Ну, лежит и лежит себе. Мало ли. Полежит и подымется. Мы не знали, правда, не знали, что так умирает она. Не предупредила нас, не сказала. Будто нарочно…

*    *    *

– Я свою комнату не отдам, – заявила Танька. – Делайте что хотите. У меня Ксюха. Имею право.

А я не имела права. И бабушка не имела.

– С тобой будет жить. В угловой, – припечатала мама.

– Там места мало, – сказала я. – Можно, мы переедем в твою? Всё равно ты всегда на работе…

Я обрадовалась, что бабушка достаётся мне. Только надо переселиться. Угловая комната крохотная, без окон. И вообще, это бывший чулан и кусок коридора, а вовсе не комната. Комнатой её сделал папа. Он там жил – до того, как ушёл совсем. 

– Так, заткнулась, да? Не тебе решать. Ты – никто. Раскладное кресло поставим. Бабушка на кровати, ты в кресле. Иди, убирай всё лишнее барахло. Чтобы к её приезду всё выглядело пристойно. И попробуй только скажи ей, вот только скажи…

Конечно, я бы сказала. Я маленькая. Мой язык – мой враг. Я сказала бы. Бабушка – могила. Я помню. Она никогда меня не выдавала. Мы были как партизаны против фашистов. Однажды, когда она приезжала, я платье хорошее порвала. Нечаянно. Лезла на дерево, зацепилась. Мне его разрешили в честь бабушки, чтобы она не думала, что я в обносках хожу. Вот оно как раз и порвалось. Бабушка зашила, пока мама на работе была. Но она заметила сразу, что платье зашито, и заорала, и как вцепилась в меня, как взяла за косички, как затрясла. Так всегда начиналось. Дальше я плохо запоминала что было, в какой последовательности. Это долго обычно длилось – то лупит меня, то ругается. По очереди, с передышками. Но в тот раз ей бабушка не дала, заслонила, и стала скорее врать, что она виновата, она порвала моё платье, недосмотрела, зонтом зацепилась и порвала. «Не бей её, Лида. Не надо, прошу тебя, – уговаривала она. – Платье новое купим. Я куплю. Завтра. Завтра же сходим…» Мама и на неё принялась ругаться, но не так сильно, как на меня, и не била. «Ты её выгораживаешь, ты врёшь, как тебе не стыдно…»

Откуда она всегда знала, когда мы врём – бабушка, Танька, я? Она всегда знала. И требовала от нас: главное – не врать. Говорить только правду. И с ней делиться.

Делиться не получалось. Делилась я с кем угодно, только не с ней. Вот приедет бабушка, всё скажу ей. Она – могила.

– Дура, – сказала Танька. – Не обольщайся. Она такая же.

– Нет! – отбивалась я. – Не такая! Она хорошая!

– Давно ты её у нас видела? Вот и молчи. Знаешь ты, почему она к нам не ездила? Ссыкло потому что. Боится. Обосралась. За шкуру свою трясётся. Растопырилась. И для нас чтоб хорошей казаться, и мать не сердить. Она ей боится слово сказать. Ссыкло она.

– Ты врёшь! Чем докажешь?

– Сама увидишь.

– Ты врёшь! Ты врёшь!

Я заревела. Надежда была потому что только на бабушку. Бабушка защитит, бабушка не позволит. А если Танька не врёт, то теперь у меня никого больше не было в целом свете. Танька взрослая. Ей двадцать три уже. Её мама не лупит. Танька сильная, она нарочно в спортзал ходит, тренируется, чтобы мать побеждать. Мне теперь за двоих достаётся. Если Танька не врёт, лучше сразу из дома уйти, лучше сразу…

– Не реви. Ну хорош уже. Слезу экономь, да? А то нечем будет реветь уже скоро. Умрёшь ещё. От обезвоживания.

– Это как?

Умирать было неохота. Слёзы сразу течь перестали, как испугались. Танька мне чай принесла и два пирожка из кулинарии. Она их сама покупала, отдельно от мамы. Пока я ела, она рассказывала. Как хотела уйти из дома в девятом классе. Я ещё маленькая была, не помню. От нас в это время папа ушёл. Мама словно с цепи сорвалась. Танька вся в синяках ходила. Она её в интернат собиралась отдать. Для трудных детей. Танька больше не выдержала. Поехала к бабушке на каникулы. И нарочно все вещи с собой взяла – для школы, одежду на первое время, то, сё: возвращаться не собиралась. Думала, бабушка сразу возьмёт и её у себя оставит – она ведь такие письма писала, звала и на праздники, и на каникулы, и на лето, и в каждом письме было сказано, что скучает. Вот Танька и решила, что бабушка непременно обрадуется, обязательно. И скажет: о чём разговор, конечно, живи, оставайся, вдвоём веселее…

– А она знаешь что? Она говорит: не могу, Танечка. Ты терпи, деточка. Терпи. Школу закончишь, уедешь, замуж выйдешь. Два года осталось. Ты потерпи.

– Почему? Почему она так? – не могла я поверить в бабушкино предательство.

– Потому. Говорит, если я возьму тебя, Лида мне не простит. Скандал будет. Никогда не простит. Я ведь, Танечка, старая. Кто меня похоронит? Боюсь я её, говорит, прости. И в слёзы. Я, дура, её уговаривала ещё. Говорила: не плачь, ба, я похороню тебя, чесслово, клянусь, я похороню… Какие-то сраные похороны! Из-за них всё. Она – из-за них. Предательница. И врунья. Скучает она, ага. Врёт как дышит!

– И что теперь?

– Теперь мне по барабану – что мать, что она. Я сама по себе. А ты им не верь. Никому. Не будь дурой…

Танька ушла за Ксюхой, а я всё думала, думала. Бабушка не могла быть плохой. Бабушка меня любит. Она, может, Таньку не так любила, вот и не взяла её. Да, точно. Таньку она не любит. Танька замуж вышла за хулигана. А потом от него ушла, потому что дура: такой навар потеряла. Так мама сказала. Танька большая и вредная. А я хорошая. По сравнению с Танькой. Не матерюсь, как она. Не дерусь. И тайком не курю в парадном. Точно. Бабушка меня любит. Она не предатель. Она хорошая. Мы с ней будем вдвоём против всех. Как тогда. Партизаны против фашистов.

– Это что за бардак? Ты что, в комнате ела? Свинья! Накрошила везде, посуду не убрала, не помыла. Сколько раз говорю: жрать на кухне, в комнату не таскать! Бестолочь, идиотка! За что тебе в школе пятёрки ставят, не понимаю! Учителя у вас там полоумные! Я в РОНО напишу, чтобы меры приняли! Всех уволю! А обувь кто разбросал?!

Мама пришла с работы. Орёт, как всегда. Я молчу. Сижу, замерла, притаилась, в учебник смотрю. Ничего не вижу, что там написано. Маму нельзя раздражать ещё больше. Если не раздражать, она, может, сама успокоится. А может, не успокоится. Когда как.

– Расселась! Сидит, королевишна! Надо комнату подготовить. А ну, убирай учебники, стул подвинь. Завтра бабушка приезжает, комната не готова. Иди помогай! Ты оглохла?! Мать горбатится с утра до ночи, а она сидит! Кобыла безмозглая, выросла на мою голову! Руки из жопы! Ни уборку не сделает, ни постирает. А уж обед приготовить… Мне долго ждать, я не поняла?!

Мы стали втаскивать в комнату раскладное кресло. Кресло было громоздкое, неуклюжее. Еле справились. А потом оказалось, что места ему недостаточно, и если его разложить, надо будет убрать мой стол. А если в другую сторону, тогда книжный стеллаж мешает. Мы пробовали по-всякому, но выходило всё только хуже. Мама этого не могла допустить. Кресло её довело до бешенства. Она стала пинать его и ругать нашего папу за то, что когда-то он купил именно это кресло, а не другое – узкое и полегче. Я знала, что папа не виноват. Он как лучше хотел. Виновато кресло. Но мама не может ругаться с креслом. Вон, колотит его ногой, а ему – хоть бы хны. Я нечаянно улыбнулась, представив, что кресло вдруг оживёт и двинется прямо на маму, как мягкий танк на колёсиках. И задавит. Не насовсем, так, чуть-чуть. И что-нибудь ей ответит такое… Не знаю, какое. Но чтобы она перестала орать, никогда чтобы больше…

– Дрянь! Бестолочь! Ах ты, дрянь!! – заорала она на меня, схватила и принялась трясти. – Ты смеёшься, да?! Тебе весело?! У-у, паршивка! Лучше бы я аборт сделала, чем такую сволочь растить! Ты же не человек! Ты – урод! Все другие дети как дети, матери помогают, заботливые, аккуратные, а ты – зверь! Ты – папаша твой вылитый! У-у, зверюга… Что, весело, да? Смешно?! Лучше бы я аборт…

Теперь она не остановится. Когда про аборт – это очень, очень надолго. Может, до самой ночи. Если бы не это кресло, я залезла бы под кровать, но оно мешает. А мама набросилась – лупит уже со всей силы. Плакать нельзя. Танька меня научила: лучше не плакать. Плачут мочалки и тряпки. А я не тряпка. И не мочалка тем более.

– Сука, выродок! Вся в папашу пошла! Вся в папашу отпетого своего, бабника, недоумка паршивого!

Бабушка мне тогда говорила: молчи! Главное, ты молчи. Не отвечай ей. Ответишь – она зацепится, не остановится: хуже будет.

– Такая же сучка, мерзавка, выродок! А ну, стой! Я кому сказала!! Куда пошла?! Ты у меня, дрянь, попляшешь! Ты доиграешься! Весело тебе, да? Улыбаешься? Дрянь! Дебилка! Ни ласки, ни уважения! Другие дети как дети… А кому ты нужна? Думаешь, ты нужна ему? Сдалась ты ему! В детский дом пойдёшь! В интернат! Он тебя даже не навещает, вы оба – зверюги, нелюди! Никто вам не нужен! Каменные, вас ничем не пробьёшь, ничего человечьего… Он тебя никогда не любил, он бросил тебя…

– Нет! Врёшь! Ты всё врёшь! Он тебя бросил! Он – тебя, а не нас! Не меня!

Бабушка говорила: молчи. Танька требовала: не плачь. Я старалась. Очень старалась всегда терпеть до последнего. Иногда выходило. Не в этот раз.

– И я тебя брошу! И Танька бросит! И правильно папа сделал! Мы все уйдём! Все от тебя уйдём! Ты… Ты…

Я выскочила из комнаты, оттолкнув маму к стенке. Слёзы уже лились так, словно глаза вдруг лопнули. Я даже будто ослепла и двигалась наобум. Она бежала за мной. Я метнулась на лестницу, выбежала во двор – к деревьям, к детской площадке – спрятаться, и наткнулась на Таньку.

*    *    *

– Это чем она тебя?

– Утюгом.

– Горячим?

– Нет.

Танька захохотала.

– А это?

– Это шнуром от проигрывателя… стегала…

Таньке-то весело. Ей плевать. Она сильная.

– Тань…

– Чего ты? Да не реви уже! Рёва-корова. Не пугай мне ребёнка. Всё уже… Что хотела-то?

– Тань, возьми меня тоже… в спортзал. Я тоже хочу… тоже… мускулы…

Танька снова захохотала. Ксюха радостно гукала в своей коляске. Мы сидели в соседнем дворе на скамейке. Со всех сторон были деревья, кусты акации и сирени. Нас не найдут.

– Ну Та-ааань…

– Дура. Мускулы тебе... Перебьёшься.

Не возьмёт меня Танька в спортзал. Мускулы у меня не вырастут. Я рыхлая, толстая, неуклюжая. Мама всегда говорит – как мешок с говном.

У меня снова стали мокнуть глаза. Танька вдруг почему-то не рассердилась, напротив, погладила по спине, прислонила к себе и почти обняла. И стала рассказывать, какая я в детстве была прикольная. Особенно когда мама меня наказывала. Оказывается, я не плакала. Я смотрела ей прямо в глаза и улыбалась. Мама от этой моей улыбки сходила с ума и переставала собой владеть. Поэтому она била меня всегда очень долго и тщательно. И не уставала. Гонялась за мной по квартире и не останавливалась, пока я не заплачу. Потом, правда, тоже не останавливалась. По инерции продолжала. Так Танька сказала. Я не знаю, что значит по инерции, но явно что-то плохое. Потому что она и теперь до сих пор ещё не устаёт – по инерции.

Слёзы высохли. Стало спокойно и хорошо. Танька впервые в жизни меня хвалила. Даже вроде гордилась мной. Сказала, что я была клёвая. Вот бы раньше она рассказала про это. Мне хотелось и дальше нравиться Таньке.

– Я теперь снова всегда буду улыбаться! – радостно объявила я. 

– Дура ты, Оль. Будет хуже. Она тогда не остановится. И когда-нибудь точно случайно тебя убьёт. Утюгом. Или мясорубкой.

– А сама говоришь, тебе нравилось.

– Нравилось, ясен пень. А теперь не нравится.

– Почему?

– Да по кочану! Потому что я сволочь была. Эгоистка, что непонятного? Она на тебя все силы расходовала. На меня уже не оставалось. Короче, мне выгодно было, чтоб ты улыбалась. Понятно теперь?

Мне было не очень понятно, но я не сказала, а то Танька рассердится и уйдёт. И больше не станет сидеть со мной на скамейке и разговаривать.

– Теперь бабушка будет, – сказала я.

– На бабушку не рассчитывай.

– Она хорошая.

– Поэтому и не рассчитывай. И не лезь к ней. И не проси ничего.

– Я не лезу. И не прошу.

– Посмотрим.

– Она всё равно хорошая. При ней мама не будет…

– Посмотрим. Может, наоборот, будет хуже. Ты заранее лучше не радуйся.

– Почему?

– Бабушка от неё зависит. За-ви-сит. Понятно тебе? И ты зависишь. Понятно?

– Понятно.

– Чего «понятно»?

– Завишу.

– Дура ты, Оль. А ещё отличница. Это значит: она с вами может сделать что хочет. Вы – недееспособные. Тебя может сдать в детдом. А бабку – в дом престарелых. Вы – старый да малый. Поэтому не улыбайся. Понятно? Не подставляйся. И бабку не подставляй. Понятно?

– Понятно! – я убедительно, изо всех сил, закивала, чтоб Танька не думала, что я дура. Хорошо, что я ей про сегодняшнее не сказала. Сегодня ведь всё началось как раз когда я улыбнулась. Когда мы то кресло…

– Покатай иди Ксюху вон в том дворе. Я скоро вернусь.

– Ты куда?

– Сейчас. Надо всё уладить.

И Танька ушла. А Ксюха сразу уснула в своей сидячей коляске. Я тихонько катила её по двору и думала, что уже завтра приедет бабушка и начнётся всё по-другому. Мы будем гулять с ней. И разговаривать. А перед сном мы, выключив свет, станем долго шептаться о всяком разном. И мама не будет врываться к нам и орать, что под одеялом с фонариком книги читать нельзя. Не будет. Она будет думать, что бабушка за мной присматривает, и от этого успокоится и совсем обо мне забудет. Мы будем – старый да малый. И так – всегда. Потому что бабушка продаёт квартиру и вернуться назад в свой город уже не сможет.

Вернулась Танька. Мы снова нашли скамейку и сели. Мы ели мороженое в стаканчике. И никто не орал, что нельзя и что будет ангина. Всегда бы так.

– Тань, ты дома была? Она не орёт уже? Уже можно?

– Не… Не дома. К Мальвине зашла за бутылкой… за коньяком. А потом к тёте Вере Акимовой.

– Зачем? – испугалась я. – Мы напьёмся? Мы будем пьяные? Как старик Колмогоров?

Старик Колмогоров пил водку и бегал за разными женщинами по двору, вздымая им платья и подло ущипывая за попы и за бока. Ему нравилось когда бабы визжали. Он сам от восторга визжал и особенно если они его колотили руками и сумками. Когда женщин не было, он гонялся за малышнёй по детской площадке, изображая то Мойдодыра, то дядю Стёпу, то Маугли. Когда дети кончались, он цеплялся к дворовым старухам и мучил их до тех пор, пока они не сбегали в свои квартиры. Потом он обычно ложился и засыпал где застанет – на клумбе, в кустах или даже просто в песочнице. Я не хотела быть пьяной как Колмогоров. Хотя, если Танька скажет: так надо, – я не зассу. Я напьюсь. Если будет надо.

Танька меня успокоила. Коньяк был не нам. Это для тёти Веры. Чтобы она с коньяком отправилась к нашей маме и отвлекла её. Тогда мы вернёмся домой. Маме будет уже не до нас. При гостях она никогда на нас не орала и тем более не лупила. О ней могли плохо подумать. Танька всё правильно рассчитала. Им есть о чём поговорить. Правда, мама потом уже, когда тётя Вера уйдёт, может взбеситься. Потому что у тёти Веры – хорошая дочь. Лена. Ленка Акимова. Мы учимся в одном классе, но я не люблю её. Мне всегда её ставят в пример. Потому что она помогает по дому. Готовит обед, стирает, забирает из садика брата, стоит в длинных очередях за маслом, за молоком и за хлебом. И вообще, прилежная и послушная. Её любят старухи со всех окрестных дворов, потому что она приветливая и добрая – всё время со всеми здоровается и спрашивает, чем помочь. Меня от неё тошнит. Вообще-то она нормальная, но мама при каждом случае меня сравнивает. Ей хочется, чтобы я тоже была как Ленка. А мне хочется, чтобы мама стала как тётя Вера. Чтобы разговаривала так же тихо и бережно, по-человечески, а не орала, чуть что. Я ни разу не слышала, как тётя Вера орёт. Может быть, потому, что у них есть дядя Егор – Ленкин папа и тёти-Верин муж, и он ей не позволяет, следит за ней, чтоб не орала. А может, ей просто это не свойственно. Может, просто она вообще орать не умеет. Кто знает.

– Хочешь, к Ленке во двор сходи, – предложила Танька. – Я скажу, что вы вместе уроки делаете.

– Не хочу, – отказалась я. – Я с тобой подожду.

– Не скучно?

– Нет.

– Ты правда какая-то прибабахнутая. Они там в войнушку играют.

– И что?

– Ничего. Сейчас Пухлик сюда придёт. Нам надо поговорить.

– А.

– Что «а-а»? Погуляй иди. Не отсвечивай.

– Вы обратно поженитесь? Ты снова туда уйдёшь?

– Не дождёшься. Какая ж ты, Оль, всё же дура… Не ссы. Никуда я от вас не денусь. Но сюрприз скоро будет. Вот она обломается…

– Пухлик у нас будет жить?

– Да что ты всё с этим Пухликом! Пухлик – всё. Пухлик платит нам алименты. Бай-бай. Из него сюрприз – как из тумбочки.

– А из кого? Из кого сюрприз будет?

– Увидишь. Тебе понравится.

– Ну скажи.

– Всё, отвянь. Не скажу. Можно сглазить. Вали давай. Он идёт…

Пухлик правда уже был здесь. Он шёл небрежной походкой, чуть склонив голову набок, и курил, красиво попыхивая белым дымом, как будто ему всё равно. Пухлик был длинный и тощий. И очень красивый. Фамилия у него была толстая – Пухляков. Потому и дразнили Пухликом. Ещё в школе. Так до сих пор и осталось.

Пухлик, не вынимая вонючей коричневой сигареты, взял меня на руки, покружил и поставил на место. Потом сел на скамейку. И я ушла. Раньше я оставалась, и Танька тогда сердилась и обзывала меня обидными кличками. Теперь мне не хотелось злить Таньку, и я ушла. Пухлик мне очень нравился. Он был добрый и никого не боялся. Жаль, что теперь они – всё.

Я пошла в Ленкин двор и стала смотреть, как они играют в войнушку. И думала, как приедет бабушка. Завтра вечером уже будет всё по-другому. И Танька такая хорошая оказалась. Разговаривает по-нормальному. От мамы спасла. Мы могли бы жить так хорошо. Если бы мама не…

*    *    *

Танька правильно всё придумала. Когда мы вернулись домой, мама и тётя Вера сидели у мамы в комнате и разговаривали. Мы их даже не видели, только слышали – так, чуть-чуть. Перед тем, как уйти к себе, Танька снова сказала мне:

– Бабку не тормоши и в скандалы не втягивай. Она старая. Ей надо отдыхать. Если что – обращайся ко мне. А бабку не трогай. Ясно?

– Ясно, – сказала я. Хотя было не ясно: бабушку трогать и втягивать я и не собиралась. Ладно, пусть. Потом я спрошу у неё, попозже когда-нибудь. Сейчас это не важно.

В моей комнате уже не было никакого кресла. Я удивилась. Мама, значит, уволокла его без меня. Как же мы теперь будем с бабушкой? Кто где спит?

Выяснять я не стала. Скорее легла в постель: если мама войдёт и снова станет ругаться, притворюсь, что сплю. Сон не шёл. Я лежала и думала, как всё будет. После Танькиных объяснений бабушка показалась мне незнакомой, придуманной. Я знала её лишь по письмам, которые мне были не интересны и непонятны, кроме кратких приписок, касающихся меня. В Новый год и на день рождения бабушка присылала мне маленькие посылочки – бандероли. Там всегда были книги – две или три: она знала, что я люблю. А маме и Таньке бабушка ничего не дарила, только деньги одни, и всё. Эти книги от бабушки становились моей персональной собственностью, что радовало вдвойне, потому что мама не разрешала мне брать книги общие, из огромного шкафа: я могла повредить их и затрепать. Свои книги поэтому я хранила отдельно и могла их читать, сколько вздумается. Но в книгах не говорилось о бабушке. Я любила её просто так, заранее, издали. Кроме неё, никто не дарил мне книг. Было как-то не принято. Что касается остального…

О бабушке у меня было слишком мало воспоминаний. И какие-то всё неясные и расплывчатые. Я была ещё маленькая тогда. Ничего как следует не запомнила. Потому что не понимала. Получалось, вся память моя – от Таньки: она рассказывала. Даже и не рассказывала, а хвасталась. Они раньше часто ездили к бабушке, в странный город, где были булыжные улицы и настоящие, с лошадями, цыгане. Бабушка там жила в самом центре, около рынка, в древнем каменном белом доме с широкими тёмными длинными коридорами и дымной прокуренной общей кухней. Танька рассказывала, что этаж был настолько ниже обычного, что в окно можно было увидеть лишь чьи-то ноги – много разных шагающих по тротуару ног. Она часами сидела на подоконнике и рассматривала эти ноги – без лиц, без туловищ, без всего. Только ноги, и те – от ступней до колен, не выше. Бабушка научила её играть с чужими ногами. Надо было представить, что за человек наверху отрастает от тех или от других ног. То есть, чем они, ноги в обуви, завершаются. Какое лицо у него, какой возраст, какая одежда у невидимого человека, от которого полагаются здесь только ноги, и то не все, не целиком. Танька рассказывала интересно и дразнила меня, что я никогда не увижу нигде такой дом и такое окно. Танька бабушку захватила себе – мне пока ни кусочика бабушки не досталось. Только то, что по доброте или, может, случайно, по недосмотру, дозволено было Танькой. Случай с платьем – не в счёт: это был длинный бабушкин и последний приезд, поэтому она была общая, а не моя. Хоть и были мы с ней тогда партизаны против фашистов. Танька тогда на другой стороне была, против нас. Правда, вряд ли об этом знала.

А ещё, я вдруг вспомнила, бабушка приезжала когда-то под Новый год. Я не знаю, сколько мне было лет тогда, но была наряжена ёлка, и мы вдвоём только с бабушкой почему-то смотрели по телевизору клоунов. Где были все, я не знаю. В воспоминании света нет, только от телевизора – чёрно-серо-белый экран огромного древнего телевизора. Вечер? Ночь? И мы с бабушкой. Что это за картина? К чему?

Вслед за этим пришло вдруг ещё одно ясное и тревожное воспоминание. Та же комната, где телевизор и Новый год. В комнате мама и бабушка. И где-то внизу на полу сама по себе, в отдалении – я сама. Мама громко ругается. Помню, мне страшно, но мама кричит вовсе не на меня, и я успокаиваюсь и слушаю и смотрю. Мама орёт на бабушку. Бабушка тихо плачет, сквозь слёзы оправдывается, извиняется. Что-то вроде: «Лида, прости, ну прости меня, я не нарочно, прости, не надо кричать…» А мама кричит ещё пуще, ещё страшнее и громче и яростнее. Что-то грохочет, падает на пол. Я не вижу, что это. Только грохот. Ещё. И ещё. Мамина ругань, бабушкины извинения, слёзы. Мне жалко бабушку. Я слушаю. Я понимаю суть, смысл. Причину, да. Бабушка купила не те обои, не правильные. Надо было другие. Интересно, сколько мне было лет тогда? Я – на полу. Ходить, что ли, не умела ещё? В то же время я поняла, о чём идёт речь. Про обои. Что надо было другие. И ещё поняла, что нельзя так орать на бабушку. Бабушка не должна плакать из-за каких-то обоев. Я тогда от всего этого заревела. От жалости и от сочувствия к бабушке. Видимо, заревела как следует, потому что она прекратила орать и пришла ко мне: что случилось? И спрашивала, и спрашивала. Может, думала, у меня живот болит, или что там у них, у детей, обычно случается. И помню, что я ей не отвечала, и она ещё долго тревожно спрашивала, тормошила, пытаясь понять. Или, может, я говорить ещё не умела? Или просто не знала ещё, как сказать, что реву из-за бабушки, из-за несправедливости, из-за глупых не тех обоев. Тогда – сколько мне было лет? В каком возрасте дети живут на полу, задрав голову вверх? А когда начинают ходить? Разговаривать? Понимать про обои и справедливость? Я пока ничего об этом не знала. Надо будет спросить у Таньки. Или у бабушки. Если вдруг она не забыла.

*    *    *

Мама решила, что я буду жить в её комнате. То есть, с ней. Потому что кресло. А бабушка будет одна в моей бывшей каморке. Там гораздо удобнее и спокойнее пожилому и слабому человеку. А маме удобнее и спокойнее станет, что я окажусь наконец у неё на глазах. Я совсем отбилась от рук. Она этого не допустит. И всё такое. Я огорчилась и чуть было не заплакала, но сдержалась. Нельзя в такой день выводить её из себя. Я перенесла в её комнату свои главные вещи – на первое время. Остальное, мама сказала, потом. А то будет бардак. Бардак она не выносила.

Весь день я ждала бабушку, предвкушая праздник и перемены. Но вышло совсем не так, как мне представлялось. Встречать бабушку с поезда меня не взяли – чтоб не путалась под ногами. Это было первое огорчение. А другие, следующие за тем, огорчения, считать не было смысла – они словно срослись в одно непрерывное, длинное безнадёжное огорчение. Танька правильно говорила мне, что на бабушку не рассчитывай. Я рассчитывала. Всё равно рассчитывала. И – зря.

С вокзала они приехали на такси. Было ещё не поздно, светло, малышня во дворе вовсю копошилась в своих песочницах. А бабушка, не поужинав, легла спать. Вот так вот взяла и легла, не сказав ни слова, только поцеловала меня сухими обветренными губами – царапнула в щёку, и всё. Поцелуй был не настоящий – как на расстоянии, как воздушный. Праздника не получилось. Напротив, стало вдруг тяжело и тоскливо. Ещё хуже, чем было раньше. А ещё – теперь предстояло жить в одной комнате с мамой. Хотелось плакать. На всякий случай я стала собираться во двор: если вдруг разревусь, лучше там. Чтоб не видели мама и Танька. Но меня отправили Ксюху укладывать. А сами они, вдвоём, уселись на кухне чаёвничать и что-то вполголоса обсуждали. Это было чудно – удивляло и настораживало. Прежде такого не было, что без ссор и без ругани они вместе…

Весь следующий день бабушка пролежала в постели, ничем и никем не интересуясь. Я совсем бы упала духом, но её подарки спасли меня от отчаянных дум и от полного в ней разочарования. Бабушка привезла мне старый, пропахший лавандой и папиросами, чемодан, под завязку набитый книгами. Это было богатство. Я забыла о бабушке – с утра до ночи я читала. Книги были не новые, в потрёпанных переплётах, с замусоленными страницами. Они заняли целых две длинных полки в книжном шкафу. Но маме они не понравились: она вышвырнула их из шкафа и свалила кучею на полу. Сказала: храни в чемодане, чтобы я эту рухлядь не видела, а то выброшу на помойку. Они портили вид. Они были, по мнению мамы, уродливыми и страшными. Мама хотела, чтобы в квартире было красиво, а книги ей нарушали гармонию. Про гармонию я не совсем поняла, но книги  попрятала, стараясь, чтобы они маме не попадалась под руку: кто знает, какое у мамы окажется настроение? Вдруг действительно выбросит?

Наступило странное время. Ничего вроде не изменилось и в то же время всё сделалось по-другому. Мама теперь не орала и не ругалась почти – так, по-маленькому, негромко и коротко, оглядываясь на дверь бабушкиной каморки. Но ни радости, ни веселья не чувствовалось. Праздника не было. Было какое-то грузное напряжённое ожидание. Оно длилось и длилось, с каждым днём становясь тяжелее и ощутимее. Находиться с ней в одной комнате было невыносимо. Мама следила за каждым моим движением – как я переворачиваю страницу, как устраиваюсь поудобнее на диване… Наверное, даже как я дышу она слышала. И – едва сдерживалась. Что-то ей постоянно не нравилось, это было заметно, но мама молчала – молчала не по-хорошему, словно ей приходилось молчать не по доброй воле, а – будто заставили. И что-то накапливалось в ней, вокруг неё, – что-то такое сгущалось, чернело, настаиваясь и крепчая… Мне было не по себе: нарастала тревога, а самое страшное было то, что неясно было, чего ожидать и чего бояться. В присутствии мамы я не понимала даже, о чём читаю, и то и дело переворачивала страницы назад, перечитывая раз за разом одно и то же, но – зря, снова всё зря. Тем счастливее я становилась, когда мама уходила на службу. Это были часы спокойные, драгоценные. Мне ни с кем не хотелось делить их – ни с Танькой, ни с бабушкой. Я наслаждалась покоем и одиночеством и начинала уже приблизительно представлять себе, что такое свобода. И – независимость. О них нам рассказывали в школе на уроках истории и политинформации. Но там было не настоящее – не со мной и не про меня. Свобода моя и свобода Анжелы Дэвис ни в чём не пересекались. Моя мне была важней. За неё потому что никто не боролся. Кроме меня. Не то, что за Анжелу Дэвис.

Бабушка пролежала разбитая несколько дней. Танька мне объяснила, что переезд дался ей нелегко, что пришлось добираться с двумя пересадками и подолгу сидеть на вокзалах, ждать нового поезда. К тому же, сказала Танька, она ещё не привыкла к нашему дому и очень тоскует. Мне стало жаль бабушку. С другой стороны, я вспомнила её письма, в которых она писала, что очень по нас скучает, что – приезжайте, что ей одиноко и не с кем поговорить. Почему она там оставалась тогда, в старом маленьком городе? Почему не приехала раньше?

Я спросила у Таньки.

– «Раньше»! – усмехнулась она непонятно. – Раньше она не одна была. У ней Павла был. Помнишь Павлу на фотографиях? Ну и вот. Она с ним развлекалась… на старости лет.

– Он муж её, этот Павла? Наш дедушка?

Танька задумалась, словно не знала, говорить или мне ещё рано, я не пойму.

– Тань, я помню, – заверила я. – Помню. Толстый такой, как слон. С красной рожей. В белой шляпе и в белой рубахе. И в серых брюках…

На той фотографии они с бабушкой были на море. Стояли и улыбались, оба довольные и весёлые отчего-то. Наверно, от солнца. Или от тех разлапистых странных деревьев с огромными листьями, напоминающими вентилятор. Или от белых пушистых пенистых волн. Мы с Танькой ни разу на море не были. Я вздохнула.

– Тань…

– Отстань, а? Конечно, муж.

– Он – наш дедушка?

– Нет. Он – никто.

– Почему никто?

– Потому что. Мне некогда. Я пошла.

Никуда она не опаздывала. Никуда ей не было надо. Телевизор смотрела сидела у себя в комнате. Ну и пусть. А Павла – тот, с красной довольной рожей, – недавно умер. Бабушка написала в письме, ещё прошлой весной. Теперь мы на море поедем с бабушкой, а не он. Вот привыкнет она у нас, и поедем. Без Павлы лучше.

«Бабушка, интересно, всё время там будет лежать и не выходить? – думала я, притаившись у двери, пытаясь увидеть хоть что-нибудь через щёлочку. – Неужели ей так не скучно?» Но войти не могла: обещала и маме и Таньке не трогать бабушку – не тормошить и не лезть с болтовнёй и глупостями. Хорошо, что книги она привезла интересные – одна лучше другой, не оторваться.

Оторваться пришлось внезапно, без предупреждения. С самого интересного места. Мама как ураган ворвалась, даже не разуваясь, в комнату. Выдернула из рук моих книгу и швырнула в угол об стену. И с порога уже орала, что я как мешок с говном и сиднем сижу целый день, а за хлебом и за молоком не сходила. И много ещё всего разного. Я пыталась сказать, что за хлебом и за молоком ходила, стояла в очереди, но мне не досталось. Мама не слушала: принялась колотить и трясти меня. Я вырвалась, убежала на кухню. Всё продолжилось там.

Я думала, Танька выйдет, – поможет или отвлечёт её. Таньки не было. Я ревела и пряталась то под стол, то за дверью, то в нише. Она отовсюду меня вытаскивала и, ещё больше разозлясь, колотила ещё больнее, изо всех сил. И орала о том, какая я дрянь, паршивка и сука неблагодарная.

Неожиданно появилась бабушка и позвала её: «Лида… Лида…»

Мама так удивилась, что орать перестала на полуслове. Я вырвалась и убежала в прихожую, но не ушла, а спряталась и подслушивала тайком из-за бабушкиной спины.

– У меня давление. Голова, – говорила бабушка ровным спокойным голосом. – Прекрати это. Не срывайся на ней. Стыдно, Лида.

– Не вмешивайся! – отвечала сердито мама. – Моя дочь. Я воспитываю. Она не понимает…

– Я тебя никогда и пальцем не тронула. Ни тебя, ни Надю, ни Виктора. Всяко бывало, а я – никого из вас... Так нельзя, Лида. Она маленькая…

– Не маленькая, а нахалка. Обнаглела. В папашу вся. Сидит целый день читает, а хлеба нет.

– Там осталось немного. До завтра хватит. А завтра она принесёт. Лида, остановись. Возьми себя в руки. Ты детство калечишь ей. Ведь – ребёнок.

– Ну и что, что ребёнок? Я в её возрасте целыми днями в очередях стояла, карточки отоваривала! За крупой, за мукой, за сахаром…

– Ты стояла, чтоб школу прогуливать. Ты с мальчишками бегала целыми днями, а сахар не приносила – съедала с ребятами во дворе, а Витюшка с Надюшкой без сладкого оставались. И то не наказывала тебя.

– А взяла бы да наказала! Пороть надо было как следует. Может, я хоть образование получила бы поприличнее. И жизнь бы сложилась не так…

– С больной головы на здоровую?.. Лида, зови девчонок, чайку попьём. Я конфет привезла.

– Конфеты у нас свои есть. Теперь всё у нас есть. Не то время…

Мы сидели и пили чай. Вчетвером. Спящая Ксюха в коляске – пятая. Бабушка рассказывала про Павлу, про похороны, про каких-то «павлиных внучек», про пенсию, про квартиру и новый «москвич». Мне было не интересно, и я не слушала. А мама и Танька, напротив, заваливали её вопросами о каких-то юристах, бумагах и документах, и всё волновались, что что-то там не в порядке. Я незаметно вышла из-за стола и пошла искать книгу, которую мама тогда забросила в угол. Книга вдрызг порвалась – с того места, где я читала. Я заклеила книгу и обернула газетой. Мало ли, вдруг мама будет за ней охотиться. Но она, казалось, забыла.

А потом привезли багаж – бабушкины вещи и мебель: большой кожаный диван, какие-то полочки, пуфики, этажерки. Маму просто трясло. А бабушка радовалась.

– Куда это всё? Куда? И так тесно, – без конца повторяла мама.

– Диван будет на кухне, – сказала бабушка. – Мне надо людей принимать. А мелочь по комнатам разбросаем. Мне только этажерку вот эту…

– Каких людей? – вскинулась мама, но тотчас прикусила язык.

– Я на кухню переезжаю, – спокойно проговорила бабушка. – Там светлее. И воздух. А Олюшка пусть в свою комнату возвращается.

Она говорила так, будто дело решённое. Мама больше не выдержала – устроила громкий скандал. Но бабушка словно не слышала: говорила грузчикам, куда что поставить, хлопотала, прикидывала, что подвинуть и как устроить удобнее. Мама то ли устала, то ли сдалась – спохватилась, бросилась тоже участвовать. Но она ещё не успокоилась: хваталась за всё грубо, резко, и так злобно швыряла коробки и чемоданы, как будто нарочно хотела не глядя заранее повредить то, что там внутри находилось. Я сидела на подоконнике за занавеской и наблюдала, стараясь не попадаться под руку. А бабушка на глазах оживала. Её словно вдруг окатили живой водой. Она резво порхала туда-сюда и тащила всё на диван – в своё «гнёздышко».

Когда грузчики всё расставили и ушли, отказавшись от чая, мама снова пыталась бабушку образумить и отговорить. Всё было бесполезно: бабушка оказалась кремень – «упёрлась рогом», как мама сказала. И мама сдалась. Нехотя, но отступила. Тем более Танька вернулась с работы и встала на сторону бабушки. Потому что кухня – огромная и пустая, сказала Танька. Пусть. Почему бы и нет?

Бабушка победила маму. Я едва сдерживалась за своей занавеской, чтобы не завопить от восторга какое-нибудь сумасшедшее пронзительное «ура!». Бабушка победила! Бабушка – не ссыкло! Теперь будет всё по-другому!

Действительно, вскоре настолько стало всё по-другому, что я даже не надеялась разобраться в происходящем и хоть что-то понять. Проще всего было с бабушкой. Она знай себе обживалась: распаковывала коробки, перебирала какие-то вещи, бумаги и письма, расставляла на этажерке бесчисленные флаконы духов, фотографии в рамочках, крохотные бонбоньерки и статуэтки, – много чего. «Мещанство! – фыркала Танька. – Ба, зачем тебе этот музей?» Бабушка лишь улыбалась и слепо щурилась. «Хлам! Бардак! На помойку выброшу!» – постоянно грозилась мама. А бабушка улыбалась. Словно знала, надёжно была уверена: нет, не выбросишь.

С бабушкой было легко. Другое дело, они, – мама с Танькой. Они то вдруг объединялись как лучшие близкие кумушки и часами сидели за запертыми дверьми, обсуждая что-то вполголоса, то в открытую воевали – во весь голос, отчаянно, беспощадно. Обзывали друг друга так, что краснели стены. От стыда. Так бабушка говорила. Но не вмешивалась никогда, только слушала, уголками губ незаметно, совсем слегка улыбаясь. Странным было и новое отношение их ко мне. Танька вдруг меня стала звать с собой на прогулку. Мы забирали из садика Ксюху и шли с ней в парк. И долго гуляли и разговаривали. А в другие дни Танька была обычная, как и прежде: гулять не брала, дразнила и насмехалась. Мама тоже вдруг делалась ни с того ни с сего со мной ласковая, заботливая: приносила мне в комнату чай с конфетами и вареньем, расспрашивала, как дела, с кем дружу я и что я читаю, ещё о чём-то. Я видела, что совсем ей не интересно, что вопросы не настоящие, лишь для виду, а книжки мои в гробу она видела, и коротко что-то врала – поскорее отделаться. Она не уходила, сидела ещё, и как будто искала, чего бы ещё придумать, но обычно не находила и, обиженно выплеснув напоследок: «У-у, папочкина порода! С ней как с человеком, а она – никакой отдачи!» – выскакивала из комнаты с явным, видела я, облегчением. И на кухне высказывала всё бабушке – какая я негодяйка и дрянь и мешок с говном. Потому-то и не было мне понятно: зачем она ходит ко мне? Зачем спрашивает? Если всё равно я – мешок. И дрянь. Только нервы треплю ей, скотина неблагодарная.

Мама, Танька, их войны и их секреты, заигрывания со мной – это было необъяснимо странно. Я не знала, что думать. А бабушка – знала. Знала и наблюдала с усмешечкой. И язвительно комментировала:

– Грызутся… За что грызутся, сами не знают. А – впрок, наверно. На всякий случай. Медведеву шкуру делят. А медведь-то – живой. Не убили, а делят. Смешные!

– Какой медведь? – спрашивала я. – У них шкура, да?

– У них – шку-ууура! – протяжно, с каким-то особым смыслом, смеялась бабушка. – Крепкая шкура. Толстая. Не пробьёшь!

– Ну ба, ну не смейся, я правда спрашиваю…

– Тебе, Олюшка, тоже бы надо шкуру.

– Я зайчикову хочу. Беленькую. Как на шапке.

– Зайчикова не спасёт, Олюшка. Надо твёрдую шкуру, жёсткую. И колючую. Вот тогда…

– А медвежая? Как у них?

– «У них»! Тебе, Олюшка, до них…

И смолкала на полуслове, не договаривала. Я Таньку потом, на прогулке уже, теребила:

– Тань, чего у вас там за шкура? Дашь поглядеть? Оторвёшь мне кусочек?

– Чего?

– Ну, от шкуры. Кусочек. Ма-аааленький! Мне для куклы, на воротник…

Танька злилась, не понимала, расспрашивала. Я, с трудом подбирая слова, пыталась ей объяснить. Потом, видимо, доходило до мамы. Мама металась по комнате и шёпотом, чтобы не слышала бабушка, верещала:

– Это, видимо, склероз! Или что там… Маразм? Старческое слабоумие!

Оборачивалась ко мне:

– Оля! Бабушку не оставляй! Она может квартиру поджечь!

И – к Таньке:

– Надо срочно бумаги подписывать! Она скоро не вспомнит даже, как нас зовут!

И – снова ко мне:

– Следи за ней! Будешь мне ежедневно отчитываться. Что сказала, где перепутала, что забыла. Наблюдай и записывай!

Таньке:

– Поговори с ней, узнай, когда она собирается… Раскрути её, растормоши. Пусть уже поторопится. Сколько ж можно…

Мне:

– Тетрадку возьми и записывай, что говорит, что делает. Даже если не понимаешь, записывай всё равно! Если странным покажется. Выходящим за рамки. Как с этой шкурой…

Таньке:

– Вот что она ей напридумывала? С чего? Какие-то шкуры мы прячем, ни с кем не делимся. И медведи… В Киеве бузина, в огороде дядька!

– Наоборот.

– Что наоборот?

– Бузина – в огороде. А дядька – в Киеве.

– Не учи меня. Тоже мне, выискалась учёная. Яйца курицу учат!

– Да никто тебя и не трогает, успокойся. Раз ты курица.

– Как ты смеешь так с матерью? Ни уважения, ни благодарности от тебя!

– Не ори, бабулю разбудишь.

– А ты не указывай! Ишь, сопля, раскомандовалась…

И они с Танькой дальше ругались, а я – к себе, мало что понимая. С чего они вдруг решили, что бабушка сумасшедшая и квартиру сожжёт? Что попало.

*    *    *

Когда в доме возникло и прижилось уютное слово «доверенность», начинался июль. Всё на время затихло и сгладилось. Мама с Танькой теперь не ругались, но и не секретничали. Бабушка, как и тогда, не обращала на них внимания – не вмешивалась, не спрашивала ни о чём, жила, словно рыба в аквариуме: вроде и на виду, в то же время – сама по себе, отдельно. Она стала гулять во дворе. Ну как, гулять, – сидела с дворовыми бабками на скамеечке, вот и всё. Бабки были противные: всюду совали нос и командовали. Я старалась их обходить стороной – под окнами, через кусты. С ними даже здороваться не хотелось, не то что стоять перед ними и отвечать на их каверзные вопросы: почему Танька с нами живёт, а не с мужем, почему я не в пионерском лагере, почему за мной мать не следит и всё время косы растрёпанные, и так далее. Бабки обычно сидели все вместе, одной неразборчивой кучкой, занимая обе скамеечки у парадного. И наша с ними сидела. А потом они разделились на местных, которые жили здесь с незапямятных, и новеньких – свежих, приезжих. Или, может, они поссорились. Или старые новых прогнали. Или новые сами ушли, не знаю. Прежние бабки остались сидеть как раньше, а новые переместились подальше, под дерево, к детской площадке. Новых было немного: наша бабушка, бабушка Тоня из Таллинна, Капитоновна из 9-ой квартиры и ещё какая-то молчаливая робкая в белом платочке, недавно приехавшая к Михайловым. У Михайловых были Дениска и Лёха – задиристые и драчливые, один из шестого, другой из третьего класса, оба налысо стриженные, некрасивые. Михайловы мне не нравились, а старушка у них была ничего, только непонятная. Я ни разу не слышала, как она разговаривает. Ей будто всё равно было. Как в сказке про заколдованную искусницу – «что воля, что неволя – всё равно». Сидит и куда-то мимо глядит, никого не видит. С ней можно было, наверное, не здороваться: всё равно не заметит. Другое дело – вреднющая Капитоновна. С ней попробуй не поздоровайся, себе дороже. Но она была редко, она была бойкая и всё время куда-то бегала по делам. А бабушка Тоня и наша бабушка подружились по-настоящему. Тоня с книжкой всегда выходила с утра, когда никого ещё не было, и сидела читала одна. Потом я её часто в нашей библиотеке встречала в районной. Она целыми сетками книги таскала – толстые, здоровенные, штук по двадцать, а может, по двадцать пять. Хотя допускалось не более четырёх в одни руки по правилам. Я тоже хотела как бабушка Тоня быть, чтобы мне столько книг позволяли, и просила у бабушки тайну узнать: как так сделать, чтобы – побольше? Бабушка обещала узнать, но всё не узнавала и не узнавала. Наверное, баба Тоня не доверяла ей – не делилась. Иначе она бы сказала мне. Обязательно бы сказала.

Никакого пожара бабушка не устроила. И мама в конце концов перестала бояться, что бабушка сумасшедшая, и пытать меня перестала – насчёт того, что сегодня бабушка говорила, что делала, куда ходила, кому звонила. Маме некогда стало. Всё из-за «доверенности». К нам стали ходить какие-то непонятные дядьки с папками и портфелями: то извилистые, то пугливые, то надутые. Закрывались в маминой комнате и шуршали бумагами. Иногда они почему-то сердились и было слышно, как они что-то доказывают, а мама противоречит и не соглашается.  Иногда громко слышалась только мама, а они едва доносились – печально и неуверенно. По-всякому, в общем, было. Главное, маме некогда стало. Это было самое лучшее время за лето и вообще, может, за всю жизнь. А однажды на выходных они с Танькой уехали в прежний бабушкин город. И вернулись на тёмно-вишнёвой блестящей новой машине. У нас теперь был «москвич». То есть, он был у бабушки, но всё равно – у нас. Так мама сказала. Бабушка-то – у нас. Она – наша. Значит, её имущество – тоже наше. Чего непонятного.

Бабушка на «москвич» никакого внимания не обратила. Она только спрашивала у мамы про какие-то всё подушки, перины и тюфяки, а мама ей отвечала, что подушки и тюфяки слишком старые, в них черви от старости завелись, и она их не привезёт, потому что выбросила в помойку. Бабушка очень расстроилась из-за этого и на несколько дней слегла, но потом поправилась и уже ни о чём не спрашивала, как и раньше. Тем более всем было не до неё: мама вновь воевала с Танькой. Из-за машины. Потому что у Таньки, оказывается, уже были права: она давно, ещё в мае, закончила автошколу и сдала все положенные экзамены. А мама только что собиралась. А Танька сказала, что ей это ни к чему. Потому что у мамы – нервы. А псих за рулём – опасность для пассажиров. То есть, для нас. Если мама нас повезёт, мы спокойно можем разбиться. Или покалечиться. Что даже хуже, сказала Танька. Потому что с калеками надо будет кому-то возиться. Их мыть и кормить из ложечки – если без рук, например, останемся. Даже будет тогда в туалет не сходить самому.

Я испугалась и стала думать об этом и представлять, что мы все разбились. И все – калеки. Мама тогда нас убьёт. Стопудово – убьёт. Она любит самостоятельных девочек. Чтобы сами всё делали. Как Ленка Акимова, чтоб её черти смяли.

Надо было как-то отговорить маму от машины. Как-то сделать так, чтобы она…

Стало всё только хуже. Мама не собиралась сдаваться. Она придумала выписать Таньку из нашей квартиры. Её и Ксюху, конечно. Танька только смеялась, а бабушка снова слегла – она не могла этого понять и ей стало очень плохо. Танька даже вызвала «скорую», но бабушка отказалась поехать с ними и даже укол сделать не дала. Мама стала орать, что отдаст её в дом престарелых. Бабушка молча лежала, закрыв глаза, и как будто не слушала. Но из глаза её закрытого по щеке шла блестящая мокрая разветвляющаяся дорожка вниз – словно путь.

В доме стало невыносимо. Я сбегала на целый день – то в читальный зал, то в наш парк, то вообще просто на реку. Брала с собой книжку, чего-нибудь из еды, и домой приходила поздно, почти одновременно с темнотой. Они даже забыли, что – август, что первое сентября на носу, что мне надо собираться в школу. Потому что как раз в это время Танька представила нам обещанный свой сюрприз. Сюрприз был в линялом потёртом сине-голубом пиджаке, в такого же цвета брюках – с заплатами и бахромой, а внутри – в жёлтом галстуке прямо на голое тело. Ещё у него были длинные женские волосы ниже плеч и узенькая смешная бородка как у Дон-Кихота. Звали сюрприз почему-то нерусским Джоном, но я про себя называла его Сюрприз. А потом и не про себя, потому что он всё равно не слышал меня никогда и не видел в упор, как и не было. Танька сказала, что это её новый муж. Попросила любить и жаловать. Мама не заорала, но по-змеиному прошипела, что им это с рук не сойдёт. Бабушка снова слегла, а Сюрприз поселился у нас и в Танькиной комнате целыми днями творился бордель, а мама, когда приходила с работы, вызывала милицию и угрожала их всех засадить за разврат, тунеядство и пьянство. Сюрприз ни с кем не разговаривал и ходил почему-то всё время в одних трусах. И ещё они с Танькой всё время катались на нашей машине. Меня не брали. Танька сделалась как посторонняя и больше со мной не гуляла и не разговаривала. Ксюху она отдала в круглосуточный детский сад и брала только на выходные. Мама орала всё время, но не на Таньку, а почему-то на бабушку. Бабушка перестала болеть и вместе со мной теперь уходила из дому – от Сюрприза и странных его весёлых и волосатых друзей. На скамейке сидеть ей стало теперь нельзя: там её находила мама и ругалась так, что все слышали – на весь двор. Мы с бабушкой уходили подальше и сидели в чужих дворах. А обедали в милицейской столовой – она была недалеко от дома и там очень вкусно готовили.

Сначала я радовалась, что теперь мы одни только с бабушкой, но вскоре мне стало с ней скучно. Бабушка почему-то всё время рассказывала про Павлу и про каких-то мне незнакомых маленьких девочек: про Полюшку, про Капу, про Лидушку, про Настёну. Всё, что она рассказывала, происходило давно, может и при царе ещё. Потому что они голодали, прятались от бомбёжек, собирали какие-то колоски, скрывались от полицаев, попадали не в тот вагон, отставали от поезда, покупали за деньги воду, стояли коленками на горохе, хоронили котят и сами себе шили платья. В голове моей всё перепутывалось, я терялась в обилии новых слов, забывала, кто из них – Капа, а кто – Настёна, и вообще было трудно всё это представить по-настоящему: ускользала суть. А когда я спрашивала у бабушки, она объясняла так, что я снова запутывалась – кто кому кем приходится, было невозможно запомнить, потому что при объяснении возникали ещё вдруг какие-то Александры, Владимиры, Алексеи, Варвары, Георгии, Поликарпы, Ядвиги, Димитрии, Каролины, ещё целая куча кого даже было не выговорить, – я сдавалась и больше не спрашивала, чтобы не заморочиться ещё хуже и окончательнее. Теперь я лишь делала вид, что слушаю, и думала о своём. Мне уже не хотелось гулять целыми днями с бабушкой, мне не нравилось, что ничего не понять и что ничего другого она не знает. Только эти одни и те же дурацкие Павла, Капа, Полюшка, Лидушка… А зачем? От них даже фотографий не сохранилось нормальных, отчётливых. Всё – размытые, рыже-коричневые, невнятные. Иногда я пыталась протестовать, пыталась вывести бабушку на другую дорогу, подальше от них от всех. Получалось не очень. Нет, – вовсе не получалось.

– Ба, а Павла ведь умер?

– Умер.

– Зачем тогда ты про него всё рассказываешь, рассказываешь… Как будто он, этот Павла, – живой. С ним уже ничего даже не происходит, а ты рассказываешь. А он мёртвый. А ты всё одно и то же рассказываешь.

– Это – память. Когда рассказываешь, он как живой становится. Словно не умирал. Словно с нами сейчас.

– Павла с нами сейчас?

– Да.

– Зачем?

Бабушка не знала, зачем. Или не хотела мне говорить. Начинала рассказывать про другое, но тоже про Павлу. Или про Капу. Или про Лидушку. Мне не всё ли равно…

Мама снова выпытывала. Я рассказывала. Не всё. Так, по мелочи. Я не знала, что надо рассказывать, а что – нет. Не знала, что именно может нам с бабушкой повредить. Но у мамы вид делался такой, что мне постепенно стало казаться, что бабушке повредить может всё, что бы я ни сказала. Даже этот неинтересный и мёртвый Павла. Мама, услышав, что бабушка говорила про Павлу, хваталась за голову:

– Ах, она… Господи, сколько ж можно? Господи, помоги! Сил никаких уже нет… Про завещание говорила?

– Нет.

– Не ври!

– Нет… А что это?

– Ну бумага такая. Важная. Говорила она? С Тонькой или ещё с кем-нибудь – говорила?

– Про доверенность говорила.

– А про завещание?

– Я не знаю. Я думала, это одно и то же…

– Дура! Бестолочь! Господи, ну за что…

И, приблизив лицо, шептала:

– А деньги? Она тебе деньги даёт? Не ври! Всё равно узнаю! Даёт тебе деньги?

– Нет.

Замахивалась по-злому, но не ударяла, останавливала руку в воздухе, грозила:

– Не ври! Всё равно я узнаю! Тебе только хуже будет!

И шла вызывать милицию, чтобы сдать туда Таньку и Джона и всю их пьяную камарилью. Милиция приходила, выслушивала, записывала, уходила. Танька эту милицию знала и на чём-то вертела, на чём, я так и не поняла – она неразборчиво говорила всегда в этом месте. Мама орала. Танька, чтобы её не слышать, включала музыку. Соседи стучали в стены и в потолок. Бабушка на своём диване отворачивалась от нас к стенке и тихо лежала.

Мы даже Первое Сентября чуть не пропустили. Я помнила, но боялась сказать, чтобы мама меня не трогала. Мне нужна была школьная форма и немного цветов. Я не знала, где моя форма. Спросила у Таньки. Танька пообещала найти, но, наверно, забыла. А цветы принесла тридцать первого вечером бабушка Тоня – она их сама выращивала на балконе. Мама с Танькой как раз воевали. Танька цветы увидела и догадалась. И стала над мамой смеяться – мол, что ты за мать, даже в школу ребёнка собрать не можешь, про всё из-за денег забыла, с ума сошла. Мама бросилась на меня с кулаками, потому что я ничего сама не умею – ни форму погладить, ни воротнички пришить, ни тетради купить сходить. Я до ночи ревела. Мама гонялась за мной, орала и колотила. А Танька мне приготовила форму за это время. Когда меня отпустили спать, моё платье красиво висело на плечиках. Про белые бантики напоминать было поздно, и так уже…

После этого что-то случилось важное. И, наверное, правильное. Бабушка собрала всех на кухне. Не всех, вру: меня, маму и Таньку только, без Ксюхи и без Сюрприза. Собрала всех и разложила бумаги какие-то. И долго нам говорила о чём-то серьёзным и тихим голосом. Мне было скучно и я не слушала. Про какую-то про квартиру, про мебель, про пенсию. Словом, чушь. Но уйти мне не дали: бабушка попросила сидеть до конца и я, ладно, сидела. После этот пили совместный чай и вспоминали хорошие случаи. А потом Танька выставила Сюрприза, и о нём мы больше не слышали. Танька стала водить машину и мама уже не цеплялась к ней, потому что у мамы теперь была бабушкина квартира и пенсия. Пенсию перевели в наш город, а квартиру пока что сдавали в бабушкином бывшем городе. Здесь я снова запутывалась, а спросить не решилась. Как же они сдавали квартиру, если бабушка уже продала её перед тем, как сюда приехать? Я же помню, как Танька мне говорила, что бабушке некуда будет вернуться и негде жить. А ещё, раз квартира пока не продана, я мечтала туда поехать и посмотреть, как бывает, что за окном – только ноги. Бабушка мне обещала, что мы поедем. И она мне покажет рынок, цыганей и барахолку. Барахолка, по бабушкиным словам, это самое лучшее место на свете. Там столько дивных вещей, говорила она, и я тоже мечтала с ней оказаться там – в странном городе, где цыгане, ноги и барахолка.

Танька снова теперь гуляла со мной и даже брала с собой «бомбить» на машине. Бабушка, как и прежде, сидела с Тоней и бабкой Михайловых на отдельной скамейке, не с местными. Мама повеселела и успокоилась. Всё свободное время она теперь хлопотала насчёт бумаг и почти не ругалась, только по мелочам. Я старалась ей повода не давать и носила домой «пятёрки»: мама любила рассказывать про меня во дворе и подругам и хвастаться, что я отличница, несмотря на то, что пошла в школу в шесть, а не в семь, как другие дети. В общем, всё у нас вроде наладилось, и мы стали не хуже других.

*    *    *

– Что ты с бабушкой не гуляешь? Совсем забросила, – упрекнула Танька однажды, когда мы сидели в парке и ждали, пока проснётся в своей коляске мелкая Ксюха.

– Не забросила. Она с бабушкой Тоней сидит теперь. Во дворе.

– Ну и ты сиди.

– Дура я, что ли.

– Ты же раньше хотела. Ты, помнишь, всё говорила: я с бабушкой буду всё время, пусть только приедет. И что? Вот, приехала. А ты нос воротишь.

– Не ворочу. Она непонятное всё рассказывает. Про покойников.

– Про каких про покойников?

– Ну, про Павлу. Про Капу, про Лидушку. Про Полюшку.

– Дура ты, Оль. Ты хоть знаешь, кто эта Полюшка?

– Кто?

– Наша бабушка настоящая. Мамина мать. Бабушкина сестра.

– Настоящая бабушка – бабушкина сестра?

– Да.

– Почему настоящая – та, Полюшка? А бабушка?

– Бабушка нам не родная. Она только воспитывала их всех.

– Почему?

– Они умерли. Дети остались одни. Трое. Матушка наша, тёть-Надя и дядя Виктор.

– А-а… А бабушка почему не родная?

– Тьфу ты! Дура… Забудь. Поймёшь, когда вырастешь.

– Не пойму. Ты сейчас объясни.

– Бабушка пожалела чужих детей и взяла себе. Чтобы в детский дом не сдавать. Так понятно?

– Понятно.

Мне ничего было не понятно, но дальше бы Танька уже рассердилась. Я потом лучше поподробней спрошу. В другой раз.

– А мне бабушка обещала, что я тоже с ней в город поеду. На барахолку. И ноги в окно смотреть.

– Там другая теперь квартира. Без ног. Нормальная. Обыкновенная.

– Как же… Как же – другая?

– Так. Новая. А с ногами которая – продали. Она всё равно плохая была. Развалюха.

– У бабушки две квартиры, да, было?

– Ага. Держи карман шире. Каморка полуподвальная однокомнатная была, и всё. Ей вообще жильё не полагалось. Это Павел Петрович ей выбил. Ну, по блату. А так бы она с чужими тремя детьми по улицам побиралась. Пока бы их не поймали и в колхоз там какой-нибудь имени Ильича не отправили. Или там на сто первый…

– Почему?

– Долго объяснять. Не поймёшь.

– А Павел какой? Тот, что Павла?

– Да. Он в неё тогда по уши был влюблён. Весь герой из себя, заслуженный, в орденах. Ветеран, партноменклатура, – тот ещё деятель. Сватался бегал. А она говорит: детей в детдом не отдам. И не отдала. А Павел детей чужих не хотел. Психанул и ушёл. Кое-как они жили, перебивались. Ничего у них не было, нищета. Сами даже одежду шили. 

– А потом?

– Потом приходил к ней, каялся... Десять лет спустя. А она – разговор короткий. Ушёл так ушёл.

– А зачем они в тесной квартире жили, если есть большая, трёхкомнатная?

– Оль, ты всё перепутала! Той тогда ещё не было. Она только сейчас…

И Танька мне рассказала, что бабушка с Павлой хоть и расстались из-за детей, но Павла её не сумел забыть, она в сердце его застряла. Он, правда, женился там на какой-то, детей завёл. Дети выросли все неудачные и его ни во что не ставили. Он всё бросил тогда – и детей этих, и жену, – и пришёл к нашей бабушке руку просить. Или предлагать обратно. А бабушка уже старая в это время была, за семьдесят. Да и он тоже – ближе к восьмидесяти, развалина. Они взяли и поженились. И прожили счастливо, душа в душу, целых два или полтора года (полгода он после инсульта лежал, считается или нет, неизвестно), пока он не умер. Он умер, а перед смертью он всё, что нажил партийным честным трудом, записал на бабушку. А детям своим и жене ничего не оставил, одну только дачу. А бабушке и квартиру, и обстановку, и новый «москвич» с гаражом, и какие-то облигации, и сберкнижку. И ей ещё пенсию стали большую давать за него – как вдове ветерана, героя.

У меня голова чуть не развалилась от напряжения, пока я Таньку дослушала. Она столько ещё сказала всего непонятного, что я даже запоминать не стала – сразу вылетело. И без этого было достаточно.

*     *     *

Бабушка в сентябре оживилась, забегала. По магазинам пустилась, обновок напокупала всем, не одной себе. Взялась закручивать на зиму банки – соления и компоты. Мама неодобрительно хмыкала, но молчала. А когда документы все наконец были переоформлены, бабушка вдруг слегла. Мы не знали, что – насовсем. Думали, что на время, подымется. А она ходить не могла. Голова кружилась, и она падала. А врачей к себе не пускала – уколов боялась и вообще лекарствам не доверяла. Так и лежала теперь на своём диване. И смотрела на нас – как мы ходим, как мы живём. И рвалась в прежний город, просила её отвезти туда на машине – в последний раз, хоть глазком взглянуть, попрощаться.

– Не выдумывай, – говорила мама. – Выздоровеешь, и съездим. Сейчас нельзя тебе.

И ехала в город сама, без бабушки и без меня, только с Танькой. Они там гараж продавали и мебель. И искали обмен для квартиры. Или покупателя, как придётся.

Бабушка сокрушалась про мебель, продавать запрещала. Говорила, что мебель старинная, её нельзя как попало, наспех. И, как заведомо знала, что мать её не послушает: попросила Таньку купить фотоаппарат и всё там на память сфотографировать. Потом так и лежала целыми днями, перебирая снимки, подолгу смотрела, вглядывалась подробно, вздыхала. Танька не поскупилась – отщёлкала всё, что могла: не только квартиру и обстановку, а даже почти что весь город. И даже могилу Павлы на кладбище. Бабушка так была рада, что тихо плакала, несколько дней подряд эти снимки не выпуская из рук. Даже с ними спала. А потом их хранила в постели своей, под подушкой. Мама, если хотела бабушку зацепить или вывести из равновесия, угрожала их выбросить, лезла нарочно к бабушке на диван, сдёргивала подушки. Бабушка плакала, умоляла сквозь слёзы, грозилась письмо написать тёте Наде… 

Но это потом уже было, чуть позже. Сначала мама держалась. Пыталась бабушку вылечить, приводила врачей, которые соглашались помочь без уколов. А потом, постепенно, она стала злиться и говорить, что бабушка ей назло лежит, что нарочно не борется, чтобы нервы трепать, потому что за ней теперь надо ухаживать, и – обуза, а от нас с Танькой толку нет, всё на ней, а мы не помогаем, и ты ещё тут лежишь…

К бабушке иногда приходила баба Тоня из Таллинна. Они почти не разговаривали – так, чуть-чуть. Перекинутся словом, потом Тоня книгу читает вслух. Но бабушка засыпала всё время, и Тоня читать перестала – приходила лишь навестить.

Когда мама стала ругаться на бабушку обидными бесконечными монологами, Танька бабушку защищала. Она почти переселилась на кухню – торчала теперь там всегда и давала маме отпор. А когда мамы не было и никто не ругался, на кухне сидела я. И бабушка снова рассказывала мне про Павлу, про Лидушку, про Настёну, про Капу и про Полюшку, но теперь уже я их всех выучила и знала, кем они мне приходятся и друг другу.

Из бабушкиных троих детей, то есть, если по-правильному, Полюшкиных, жизнь удачно сложилась лишь у Надежды – у тёти Нади. Она хорошо училась, поступила в хороший техникум, хорошо работала и хорошо затем вышла замуж. Они с мужем уехали на его родину, в Татарстан, и жили там благополучно, добра наживали в мире, любви и согласии. У них появились новые татарстанские родственники – человек пятьдесят, и они к нам не приезжали. Тётя Надя раз в два-три месяца писала бабушке краткие, на страничку, однообразные письма про их успехи и про погоду и высылала свежие фотографии всей семьи и отдельно – детей: Ирочки и Антона. Дети тоже были хорошие: толстощёкие, добрые и послушные. Мама нам их всегда ставила в пример.

О маме и так ясно, что о ней говорить. Бабушка и не говорила особо. Был ещё потому что Виктор. По-бабушкиному – Витюшка.  Они все у неё почему-то были Витюшка, Надюшка, Лидушка. Лидушка – на первый слог ударение. Остальные все имена – на второй почему-то, не знаю.

Витюшка учился неважно, зато был заводилой везде – и в школе, и во дворе. В школе не доучился, пошёл работать, стал мастером постепенно, заочно закончил техникум, а потом – институт. В промежутке женился. Детей, слава богу, не было. Потому что он неожиданно сел в тюрьму. За что, я не поняла. Вышел быстро, но вскоре обратно сел. А жена его всё это время жила у бабушки, потому что родители её прокляли из-за любви к уголовнику-спекулянту. Из тюрьмы этот уголовник Витюшка вернулся больным и на голову нездоровым. Он кашлял кровью и бегал с ножом за своей женой. Когда она от него окончательно убежала, стал гоняться с ножом за бабушкой. Бабушка долго терпела, но потом рассказала Павле, и тот принял нужные меры. Но меры не помогли, потому что Витюшка внезапно умер от лёгких. Или от туберкулёза. Танька, когда рассказывала, не была до конца уверена. А бабушку мы об этом не спрашивали. Бабушка лишь о хорошем рассказывала обычно – о том, как они были маленькие, эти дети, как шалили, озорничали, проказничали. А Витюшку больного этого Танька даже сама, своими глазами, видела, как он бегал с ножом за бабушкой. Они с мамой как раз приезжали в гости, бабушку навестить.

Когда бедный Витюшка умер, бабушку стала звать к себе жить Надюшка. Которая в Татарстане, с детьми хорошими. Бабушка не хотела так далеко, но одной оставаться, наверное, тоже ей скучно было, и она в Татарстан поехала – посмотреть, чтобы после принять решение. Пожила немного и возвратилась. Одна жила, в подземельной каморке с ногами. Пока её Павла не убедил. Он долго ходил к ней, целых несколько лет – она ведь не сразу пошла за него. Была гордая. И боялась детей его. И – жены с долгорукими родственниками. А потом на всё плюнула и согласилась. Как раз он скоро и умер. Вот такая семейная сага, сказала Танька. И тяжело, как-то слишком серьёзно вздохнула.

А бабушка изменилась. Как раз выпал снег и ноябрьская демонстрация наступила с флагами и портретами. И бабушка наступила тоже – перешла в бесшабашное наступление, в ликующую слепую атаку. Она будто переродилась. Перестала грустить и не перебирала больше свои драгоценные фотографии. Ощетинилась весело и проказливо. Стала едкая, озорная, отчаянная. Понеслась, очертя голову, прямо в пасть.

Мама от неожиданности в себя не могла прийти – останавливалась, получив отпор, замолкала на полуслове: понять не могла, что такое, что происходит? Прежде робкая, тихая, осторожная – «кабы чего не вышло!» – бабушка нарывалась и провоцировала, дерзила, подкалывала язвительно – так, что у мамы из рук всё валилось и подгорал обед и тарелки раскалывались в руках ни с того ни с сего…

– Лида, кто тебя так постриг? Ты с этой причёской словно Олег Попов…

– Лида, кофточка эта тебе не идёт, ты её не носи больше, она тебя уродует…

– Лида, Олю отдай в музыкальную школу. Я пианино куплю. Как хорошо будет… 

И с невиннейшим видом смотрела, как мама орёт и беснуется, преспокойно выслушивала многочасовые её пассажи с угрозами: «в дом престарелых сдам!» – слушала с любопытством и радостным удивлением, как ребёнок, словно впервые, – так, будто мама не говорила ей ничего обидного, ничего злого. «Как об стенку горох» это называется, я запомнила. И потом, когда не было мамы, спрашивала:

– Ба, зачем ты? Сама говоришь: молчи, – а сама… Она тебя в престарелый дом сдаст!

– Не сдаст, – весело отвечала бабушка.

– Почему? – волновалась я.

– Потому что одни собаки кусают, другие – брешут.

– А если сдаст?

– Нет, не сдаст. Ей, Олюшка, перед людьми будет совестно. Лида ох как молвы боится! Все узнают. В доме, на службе. Особенно по партийной линии. Осуждать будут, хаять. Лида боится этого.

– Ничего она не боится.

– Боится. Она только перед нами куражится. Перед немощными да малыми. Ничего она нам не сделает. Вот увидишь.

И я видела. Видела, как однажды бабушка доигралась. Или допрыгалась. Мама что-то готовила и ругалась одновременно. Бабушка её подначивала с дивана. А потом воды попросила. И мама как бросится к ней с кувшином, как заорёт. Я сначала не поняла, потому что мама не набрала воды – так, с пустым, побежала. А она стала этим кувшином бабушку по одеялу бить. Один раз по голове ударила даже. Я тогда испугалась и – к Таньке:

– Тань, мама бабушку убивает!

Танька вышла, но всё уже, мама закончила и у плиты была. А бабушка отвернувшись лежала. Я думала, плачет. Но бабушка повернулась потом и за старое, как ни в чём ни бывало, снова.

Мама не знала, что делать, и выбрасывала её вещи. Я видела, как стояли возле контейнеров с мусорными отходами её полочки, этажерки, коробки с платьями. Платья я потихоньку обратно домой принесла и на антресоли спрятала. А бабушке всё равно уже было, она лишь отмахивалась – пускай! И вновь принималась за маму.

– Лида, что ты готовишь? Пирог?

– Блины.

– Так не делают. Надо три яйца в тесто. Вкуснее будет.

– Одного хватит.

– Три-то – вкуснее!

– Я всю жизнь бью одно! Три никто не кладёт! Откуда ты выдумала про три?

– Три вкуснее. Честное слово, Лида, вкуснее!

– А по правилам только одно полагается! В кулинарной книге одно написано!

– Мало ли что написано. А с тремя-то – вкуснее!

– А правильнее – одно!

– Потому и невкусно, не ест никто. Лида, ты тесто пробуй сначала. Соль чтобы, песок…

– Не учи! Раскомандовалась! Нашлась тут…

– Поэтому у тебя и блины такие – безвкусные, бледные, пресные. А у меня блины толстые, сочные, на кефире! А ещё потереть туда кабачка…

Всё равно я боялась за бабушку. Она просто маму не знает как следует, просто не довелось ещё. Бабушка худенькая, малюсенькая и слабая. Мама сильная, хваткая, жилистая. Мало не покажется. Танька тоже боялась, я видела. Она тоже была за бабушку, только тоже не понимала, что делать. А бабушка, когда не знала, чего бы ещё придумать такого эдакого, начинала про завещание:

– Лида…

– Что тебе?

– Позвони Александру Михалычу. Я хочу завещание изменить.

– Тебе надо, ты и звони.

– Позвони, Лида. У меня голова кружится. Позвони, чтобы завтра пришёл… Боюсь, не успею.

– Зачем тебе?

– Вот, подумала. Ты уже жизнь прожила, а Танюшка – вёрткая, хитрая, всё добудет, себя обеспечит. Только Олюшка не такая, ей трудно будет. Хочу ей отписать. Чтобы добрым словом меня…

– Не нервируй меня! Прекрати! Ты все нервы мне вымотала!

– Позвони Александру Михалычу. Пусть придёт.

– Обойдёшься! Как есть, так и будет! Нельзя ничего переписывать!

– Можно. Я узнавала у Тони…

– Ты когда-нибудь угомонишься? Никакого покоя нет! Я с утра надрываюсь, как каторжная, никто даже не поможет, и ты ещё…

– Позвони, Лида. Или тогда я Танюшку буду просить…

– Как ты мне надоела, господи! Лучше бы я не связывалась, лучше бы в дом престарелых тебя сдала, никакого здоровья не хватит…

И так до ночи.

Танька однажды сказала, что бабушка это нарочно устраивает.

– Назло?

– Может, назло. Может, из-за нас.

– Почему из-за нас?

– Чтобы мать на нас не орала, не лезла к нам. Вызывает огонь на себя. Истощает ресурсы. Изматывает противника.

– Какого противника?

– Дура.

– Ну Та-ань…

– Оль, ты вправду такая дура? Не заметила разве, что мать тебя тыщу лет уже не порола? И почти не ругается даже. Не успевает. На бабушку силы расходует. Теперь ясно?

И правда. Давно мне не доставалось, Танька права. А бабушка – как герой, получалось. Как Александр Матросов. Или там Николай Гастелло. У нас в школе портреты висят.

– Лида, ты бы вязать научилась. Шарфы бы вязала девчонкам. Носочки, варежки. Шапочки хорошо тоже, если… Береты… Вот я тут в журнале видела…

– Только этого не хватало!

– Ксюшеньке шапочку бы связала, носочки. Вязание помогает от нервов. Учёные доказали…

– Ты замолчишь или нет?!

– Лида, ты себя не жалеешь. Нельзя так. Вот Надя вяжет…

– У Нади всё хорошо! Наде делать нечего, вот и вяжет! А я тут одна верчусь, всё на мне! Эти дуры, кобылы выросли, – никакого толку! Никакой от них помощи! Даже доброго слова не скажут!

– Вязать тебе надо, Лида…

– И ты ещё под руку лезешь! Молчи!!

– Там, в журнале, написано, как вязать…

Или, может быть, бабушке скучно было, не знаю. Она словно придуривалась – глупенькой притворялась, как маленькая. И всё гнула своё. Спокойно, неторопливо. Ни разу не заорала маме в ответ. Она словно озорничала, и даже глаза такие округлые делала как у Машкиного кота с первого этажа, когда он нагадит куда попало: она ругает его, а он – словно ни при чём, только смотрит стоит и всё. Я лишь потом поняла, что бабушке всё равно тогда уже стало, она, может, знала, что умирает уже, и поэтому всё обидное для неё теперь не обидным сделалось. Как будто она только с виду здесь находилась – лежала у нас на своём диване на кухне. А на самом деле куда-то уже ушла. Мы и не заметили. Ни Танька, ни я, ни мама – совсем ничего не заметили. А с какого-то времени бабушка перестала вообще разговаривать, вся притихла и к маме больше не лезла. Лежала и улыбалась глазами, и всё. Она слишком ослабла – не стало сил. Губами не улыбалась, глазами только. Глаза были выцветшие, линялые, почти прозрачные, но счастливые и слегка васильковые. Так спокойно было и солнечно в них глядеть. Словно лето у бабушки вечно было – лучистое, ясное и спокойное. И бабушка так смотрела, будто всё вдруг знала на свете, всё-всё: и что было, и что сейчас, и что дальше когда-нибудь будет – не только с нами, а вообще, наверное, с целым миром. Бабушка как космонавтка была теперь и как чудо. Я тайком на неё любовалась, когда мамы не было дома. Сидела возле неё и рассматривала. Мы как будто с ней так разговаривали безмолвно. И я всё понимала. И бабушка всё понимала. Зачем слова?

В остальном у нас всё шло по-прежнему. Танька нянчила Ксюху, работала, ездила на машине «бомбить». Я училась на вынужденные, не нужные мне, пятёрки. А мама ругалась на кухне без устали, хоть теперь бабушка и молчала. Мама будто хотела, чтобы бабушка снова ей отвечала, дерзила, перечила. А бабушка только смотрела спокойно так, с любопытством, и всё. И совсем незаметно для всех улыбалась чему-то нездешнему, недоступному маме и Таньке и мне – никому из нас, месяц за месяцем. Ничего не менялось. Бабушка не выздоравливала, но особых хлопот с нею не было. Дни были похожи один на другой настолько, что ничего больше не застревало в памяти: ничего не случалось из ряда вон выходящего, ничего не происходило. Лишь однажды мы с бабушкой чуть не попали в историю. Я уроки делала в своей комнате и услышала, как на кухне что-то загрохотало, и бабушкин, едва слышный, голос. Пошла посмотреть, а там бабушка на полу лежит. И ведро опрокинуто. Мама ей потому что ведро в угол возле дивана поставила, чтобы ей в туалет туда можно было ходить. Бабушка неподвижно лежала и плакала. И испуганно приговаривала: «Сейчас Лида придёт, ругать будет…» Бабушка уже однажды ведро проливала слегка. Ей мама чуть это ведро на голову не надела, Танька рассказывала. Я бабушку принялась поднимать, хорошо, что она была лёгкая. Потому что мама с работы должна была возвратиться как раз в это время. Мы тихонько дошли до ванной и я бабушку вымыла, но не знала, во что её переодеть, и Танькино принесла пока что – футболку и шорты. Бабушка всё равно лежит в одеялах, и там не видно. Потом я её уложила. Помыла пол и ведро. И ванну. Но, наверное, плохо помыла, потому что мама заметила и выпытывать стала. Я сказала, что я ведро нечаянно пролила, и она ругалась. Не очень сильно. Наверное, нам повезло, и она в этот день была добрая. Ведь могла и поколотить. Потому что мама изредка поднимала на бабушку руку. От нервов и оттого, что бабушка не отвечала ей, а изводила молчанием. Иногда замахивалась и всё, и не ударяла. Иногда просто била в диван кулаком. Но случалось, что бабушке доставалось. Я не видела, слышала только, как Танька орёт на маму и бабушку защищает. А раз Танька вмешалась, значит, всё плохо совсем. Танька однажды сказала:

– Как она только не боится! Как будто сама никогда не состарится. Как будто не будет лежать умирать когда-нибудь…

– Кто умирать будет? – испугалась я: снова всё по рассеянности пропустила.

– Мать наша, кто, кто… Представляешь, она состарится, слабая станет, а мы её бить будем… Будешь маму наказывать и ругать?

– Не знаю.

– Дура. Бабушку жалко тебе?

– Ага.

– То-то же. А ей не жалко. Ничего, пусть только состарится! Говорят, в мире всё возвращается. Как бумеранг. И зло возвращается, и добро…

– Добро не возвращается.

– Дура.

– Сама дура. Бабушка сделала маме добро, не сдала её в детский дом. А мама орёт. И бьёт её.

– Ты при матери это не вздумай сказать… Поумнела… на свою голову…

– Тань, а мама кому достанется, когда старая будет?

– Тебе.

– Чего это сразу мне? Как хорошее, так – тебе. Пухлик, Ксюха, машина… А мне вечно обноски всякие. Потому что я младше?

– Нет. Потому что я тоже – псих. Тоже буду орать… Ты спокойнее. И добрее. И умница. Книжки вон постоянно читаешь. А в книжках плохому не учат. Возьмёшь к себе маму?

– Возьму, – безрадостно соглашалась я. – Тогда ты мне машину отдай за это.

– Вот ещё!

– Отдай. Всё равно ты уже будешь старая. И слепая. Дорогу не будешь видеть. И ноги твои уже скрючатся и распухнут. И руки будут трястись. И кадык…

– Дура. Какой кадык?

– Как у пьяного старика Колмогорова. Под подбородком. Противный такой, как коготь.

– У женщин нет кадыка.

– Ну и что. А у тебя будет. Раз ты злая такая и жадная и машину не отдаёшь!

– Забирай.

– Мне потом надо, не сейчас.

– Потом и поговорим.

– Сейчас. У тебя потом будет маразм и ты не запомнишь, что эта машина моя.

– Ну ты, Оль, куркуль… И откуда в тебе такое?

– Сама куркуль. Не нужна мне твоя машина. Я просто так. Посмотреть.

– На что посмотреть?

– На тебя. Сестра ты мне или нет.

– Посмотрела?

– Да.

– Ну и как?

– Как, как… Каком кверху…

– Это кто тебя научил?

– Кто надо. Всё, отвали. Я вырасту и одна буду жить, без вас. Только с Ксюхой и с бабушкой. Вы мне все надоели. Обе.

– Надо же! Выпороть тебя, что ли…

– Пори! Всё равно я уже скоро вырасту. И не будет бабушка плакать! И вы все у меня попляшете! И посмотрим!

Танька так хохотала, что стала даже икать. А потом сказала, что маму себе возьмёт, раз такое дело. Потому что я обезьяна с гранатой. И геморрой.

*     *     *

Бабушка с каждым днём становилась беспомощнее, слабее. Она уже не вставала совсем. А глаза её, наоборот, ещё пуще, ещё сильней расцветали – делались озорными, счастливыми и какими-то молодыми, как будто ей вовсе не семьдесят три, а гораздо, гораздо меньше. Ей и в самом деле было не семьдесят три: когда-то в войну, в суматохе и бардаке, бабушка сделала себе меньше лет, чем на самом деле. Лет на восемь или на девять. Когда ей бумаги делали – восстанавливали. Так всю жизнь и жила. А когда наступила пенсия, она локти кусала: всем ровесницам уже дали, а ей ещё ждать и ждать. И сама над собой смеялась, когда рассказывала. В общем, бабушка очень хорошо сохранилась, я думаю. Недаром она так радостно, безмятежно и ясно лежала те месяцы перед смертью.

А потом мы поехали на экскурсию в Ленинград на три дня. В конце февраля. Всем классом. Там я купила бабушке праздничную лампадку красивую – тёмно-красную, как рубиновую, гранёную. А то она банку какую-то мутную майонезную зажигала всё время, то есть мы зажигали, когда она говорила. Мы возвращались домой, и в автобусе я о ней думала. Думала, как обрадуется бабушка, как зажжёт в темноте свой свет и будет красиво. Мы приехали рано утром, но дома никто не спал. Даже двери были не заперты. В прихожей меня подхватила Танька и почему-то заплакала. Тут же к нам прибежала мама, и тоже плакала. Они обе – и мама и Танька – были в чёрных платках. Я тогда поняла, что что-то случилось. Мама не говорила ни слова, а только сжимала губы. Танька сказала, что бабушка умерла и сегодня – похороны. Я заплакала. Вынула из кармана лампадку и плакала. Почему-то именно эта проклятая красная как рубиновая лампадка, мне казалось, во всём виновата.

Потом пришли люди поддерживать маму и Таньку. Мы поехали в морг и забрали бабушку. А потом её хоронили. Было холодно, и рабочие очень ругались, что не поддаётся земля. Мы стояли и ждали, пока они докопают могилу. Я совала руки в карманы, а там, в левом, была лампадка, и я руку выдёргивала, а потом забывала и снова встречала её, рубиновую эту бедную неподаренную лампадку. Я хотела её оставить потом у бабушки, когда будут закапывать. Иногда я ходила греться в автобус. Там стоял чёрный плюшевый гроб. Или бархатный. И бабушка в нём лежала довольная, ясная, светлая. С невесомой зыбкой улыбкой. Как будто живая. Даже стало меньше морщин и кожа разгладилась, посветлела.

– Правильная старуха была. Уважаю, – сказал Пухлик. Он помогал копать землю и зашёл в автобус глотнуть водки из горлышка для сугреву. Они все приходили глотать, кто копал и кто просто ждал.

Я не знала, что сказать Пухлику, и молчала.

– Смотри, как достойно лежит. Видишь?

– Да, – я кивнула.

– Запомни. Не всякому так везёт. Счастливая умерла, не мучилась.

Я хотела ему сказать, что бабушка умерла во сне, никто сразу не понял, но не сказала: наверное, он и так знал. Он первый пришёл тогда помогать, мне Танька рассказывала. А слова его вспомнила и поняла я потом, спустя годы и годы, когда были другие похороны и совсем не такие лица – мёртвые, окончательные, как маски: напряжённые, искажённые страхом, истерзанные болезнью и болью, – много, много других. Были лица как судороги и лица как раны. Как желейный пузырь. Как стон, как нарыв. Были лица угрюмые и сердитые, и – лица как протест. Как просьба и как проклятие. Были даже без лиц. Их обычно держали в закрытых гробах. Но про это мне знать пока ещё слишком рано. Мне ещё жить да жить. Мне ещё заканчивать школу, поступать в институт и влюбляться, и жить да жить, прежде чем из рубиновой той лампадки, которую я принесу обратно домой потому что забуду оставить бабушке, выйдет очень удачная, очень удобная пепельница, – жить да жить, прежде чем весёлые девяностые мне напомнят о первой моей настоящей смерти – о бабушке. Как она безмятежно лежала тогда в гробу как живая – уютно, как в колыбели. Особенно когда вынесли из автобуса и поставили попрощаться. Падал медленный тихий снег. Падал прямо на бабушку, и она ему улыбалась. Я подумала: если бабушка станет слизывать снег, мама сразу заметит и заорёт и опять всё испортит. Но мама в тот день так ни разу и не заорала.

ПУПОВИНА

(осенняя зарисовочка)

Мать свою Иван Фёдорович Столетов ненавидел всю жизнь и боялся, и когда она вдруг умерла, он, старательно проливая слёзы, чувствовал облегчение, словно в первый раз в жизни обширно выдохнул, отпустив из себя на свет застоялую ржавую тяжесть. Плакать было приятно, и он плакал щедро, производя на медперсонал правильное впечатление.

Через день в их квартире затеяли скорбные хлопоты. Иван Фёдорович преисполнился сдержанной мудрой горечи: расправил рыхлые плечи, напружинил солидно грудь, не забыл слегка склонить голову и устало прикрыть глаза – так он разумел исключительную свою роль в процессе, – но ему тут же дали понять, что не нужен он и неуместен, а попросту – вовсе мешает: да, он только мешает им. Затаись, уходи в печаль, не командуй, не суетись, не лезь, не трогай – горюй. Всё само образуется, без тебя. Ушлые матушкины подруги оттёрли его – словно тряпкой с лица земли стёрли: нолик, пустое место, ничто. Иван Фёдорович обиделся и ушёл от них, запершись в своей комнате. Пусть поищут, пусть хватятся, пусть поймут.

Но его не хватились. Напротив: торчали безвылазно, оккупировали весь дом, всё звонили кому-то, решали, распоряжались…

Иван Фёдорович подслушивал, прислонив ухо к двери, и первичное зыбкое просветление оставляло его, взамен росло раздражение: смерть матери, получалось, ничего не меняла, всё было как прежде при ней, словно мать продолжала жить и глумиться над ним как обычно, она словно бы разлетелась вся на осколки, на мелкие клочья распалась острые, едкие и колючие, – распалась и поселилась вот в этих вот, в каждой из них по частице – и в Софье Васильевне, и в Светлане Сергеевне, и в Наталье Андреевне, и в других этих, всех не упомнишь. Они стали ему теперь вместо матери. Они презирали его теперь – вместо матери. Игнорировали, отсылали прочь, считали никчёмным и бесполезным, смотрели сквозь или вскользь – равнодушно, поверхностно, отворачиваясь тотчас к делам более важным, чем он – он, единственный сын, безутешно скорбящий наследник; и он видел все мысли их – всё о нём: что без матери он – никто, что устроился в жизни он только благодаря ей, её связям, её стараниям, иначе пропал бы он, не сумел бы сам ничего, совсем ничего нигде, потому что он тряпка, дурак бесхребетный безвольный безрукий и бестолковый – «без», «без», «без»..! Он – убогая серость бездарная, вялая, не сумел он – не унаследовал ни ума, ни талантов её многочисленных, или хоть обаяния, воли, гибкости, силы, цепкости; он – её неудача единственная, он – разочарование, крах, только нервы трепал ей и в гроб вогнал прежде времени, никакой от него ни поддержки, ни помощи не было, лишь проблемы и неприятности, он во всём виноват: раздражал, выводил её постоянно, без него пожила бы ещё – долго, долго ещё жила бы во здравии...

Вслух никто, разумеется, не произнёс, но Столетов не ждал от них прямоты, и так ясно, она им наверное прежде жаловалась на него, делилась, как это у женщин принято; не обманешь его улыбками вежливыми, словами сочувственными – он знает, всегда он знал, что за ними стоит, за словами формальными, – мысли их, мысли злые, несправедливые, ложные, от неё мысли взятые, от неё...

Это всё ему было не в новость, давно привык, но сейчас стало всё по-другому: он теперь был не тот, он теперь им не мог позволить, он ещё им покажет... докажет... 

На другой день было прощание.

Иван Фёдорович принял прежнюю позу и встал в отдалении. Он теперь жадно всматривался, следил, слушал и загибал в кулак пальцы: вот эта сказала, что памятник сами закажут – они, дескать, знают, какой, пусть он не изволит себя затруднять беспокоиться... вот так, его мнение не учитывается, зачем его спрашивать, кто он такой здесь? он – так, мимо шёл, ну конечно, а эта взглянула испепеляюще, и любому понятно, кого она обвиняет, эти плачут, рыдают даже, так что плечи трясутся, – какое имеют право узурпировать его мать? – ну а тот, в мятой шляпе, вообще едва появившись, сполз вдруг по стене и затем распластался по полу, привлекая к себе внимание, и вокруг него все теперь суетились, жалели и обнимали его зачем-то, ещё и специальный какой-то чай для него заваривали. Возмутительное безобразие. А потом, эти толпы студентов, тьмы, так и прут, так и лезут с утра в квартиру, нет бы ждать во дворе, пока вынесут, или сразу на кладбище ждать, ведь погода хорошая нынче, солнце, чего им всем надобно? – выслуживаются перед ректором, не иначе: им, видимо, это зачтётся... 

Слёз не выдавить было: слишком он стал сердит, слишком занят подсчётами, наблюдениями. Не показывал виду: сдвинув брови, сурово скорбел. В одиночестве, на расстоянии, с ними – с этими всеми – не смешиваясь. Приходящих проститься намеренно не замечал: ждал, что сами к нему подойдут, соболезнования изложат. Тех, кто не подходил к нему, пристально запоминал поначалу – сам не знал, для чего, для каких таких дел дальнейших. Запоминал, но уже через время путался: слишком много их было, даже не большинство, – почти все. Они приходили проститься с усопшей. А его здесь никто не знал и в виду его не имели.

На похоронах его как-то так неожиданно ловко оттёрли, что он оказался в последних рядах. Не заметил никто и не вспомнил. Говорили много и долго. Речи были добротные, настоящие. Снимали для телевидения.

Иван Фёдорович устал. Заболела от напряжения голова, следом – плечи, руки, спина, всё тело. Надгробных речей он не слушал – ему было неинтересно, он предвидел всё это, знал, что будут её восхвалять, что она для них незаменима, что вклад её неоценим, что она помогла очень многим, чуть не сотням людей, но какое ему до них дело и зачем ему знать, кому его мать и как именно помогла, если не помогла ему, если его, сына собственного, уничтожила, растоптала, сломала ему всю жизнь – это понял он очень давно, для него это очевидно: она виновата! – она виновата во всём! – запинала его, подавила, убила в нём всё, размазала и продолжала ещё и ещё – ежедневно, без выходных, без устали добивать, когда в нём уже не было ничего, что могло быть ей пищей – он был весь к тому времени изничтожен, разбит, обескровлен, но она находила всё новые в нём причины, места и поводы для жестоких своих упражнений... О-о, как он ненавидел её с тех пор, как ему стало ясно всё – и о ней, и о полном своём поражении, и о том, что так будет всегда. Ненавидел её, ненавидел безмерно и страстно, но справиться с ней не мог – не знал, как. Тихо жил и терпел. Со стороны выглядело, что мать свою он чрезвычайно чтит и преданно уважает. А он – ненавидел. Но смерти её не ждал, нет, не ждал...

Похороны дались ему трудно. В конце концов он действительно разрыдался – очень кстати, когда опускали гроб: слишком уж накопилось за эти дни унижений, обид и несправедливости.

На поминках побыл он не долго – поел и заперся у себя, прилёг и сразу уснул. Спал без снов до полудня – сном праведника.

В доме всё ещё отирались «эти» – матушкины активистки. Негромко переговариваясь, мыли окна, полы, наводили всюду порядок. Разбирали бумаги. Отдельно откладывали какие-то вещи её и книги – сил не было выяснять, он махнул рукой и ушёл из дома, надеясь, что «эти» надолго теперь не задержатся.

*    *    *

Погода стояла так себе – без солнца, не то что вчера. И себя Иван Фёдорович вчерашним не ощущал. Он стал новым каким-то, каким – неведомо: предстояло ещё усвоить со временем и понять.

Вдруг решил он, что надлежит ему изменить в себе теперь всё. Для начала, ходить ему с этих пор подобает помедленней и согбенно, но при этом с немалым достоинством. Шёл по улице, чувствуя, что отныне – особенный он, и косился и проверял, ощущают ли это все остальные, потому что они ведь должны были понимать – его горе, его утрату, его трагедию.

На улице всем было некогда. Иван Фёдорович зашёл в парк и какое-то время исправно ходил по дорожкам, осваивая походку. В парке были собачники и мамаши с детьми. Утрату его и трагедию эти люди не чувствовали. Не дано им, решил Иван Фёдорович, – толстокожие. 

Трагично сидел на скамейке, стараясь, чтобы фигура его даже издали выражала скорбь, был готов, ждал, что станут к нему подходить, станут спрашивать. Фраза была должным образом проговорена в голове его неоднократно: «Вот... Маму похоронил…» – с интонацией искренней, доверительной; ему нравилось это ещё и ещё раз мысленно повторять в осиянном каком-то дымчатом забытьи, но очнувшись, он принимался вдруг лихорадочно соображать, надо ли здесь добавлять про «царствие ей небесное», или нет, или может про царствие по-старушечьи слишком выглядит…

Отвлекался. Закуривал. Стал курить – много, жадно, без удовольствия, только из-за того, что матушка запрещала – «только через мой труп»: так и вышло.

Иван Фёдорович улыбался удачному каламбуру, разваливался расслабленно, прищуривался, наслаждаясь собой, видом, небом осенним, незамысловатыми  птичками неизвестным, да и не интересными ему вовсе, только как антураж, фон, уместное дополнение...

«Только через мой труп!» – вспоминал, что ещё было в том чёрном списке, который – лишь через труп. Не водить в дом сомнительных посторонних – читай: вообще никого, у него ведь не может быть полноценных приличных знакомых, он в людях не разбирается, в их мотивах не смыслит, не то что матушка... Никаких животных – от них зараза и шерсть. Никаких женщин, девушек и т.п. – от них волосы в ванной, крошки на кухне, и вообще, как уже говорилось, он в людях не разбирается, его гнусно обманывают и используют в низких целях. Что там дальше... Ничего самому не готовить – всё сгорит, а посуду потом только выбросить. Не выходить на улицу без шарфа – плохая наследственность...

Иван Фёдорович усмехнулся. Припомнил ещё про мебель: когда-то, лет десять назад, в своей комнате мебель хотел иначе поставить – ан нет, это тоже входило в список, как тотчас выяснилось... 

И ещё – ещё, главное: Катя! Катя была тоже там, по ту сторону трупа. Живая Катя. Которую – «через мой труп!»

На похоронах высматривал специально, ждал. Не пришла. И не удивительно.

Катя, Катя...

Ничего больше вспоминать не хотелось. Иван Фёдорович замёрз. Встал размяться, дошёл до сомнительного общепита, который также включён был когда-то в запретный список, взял горячий сомнительный кофе в пластиковом неудобном стаканчике, осторожно, боясь обжечься и расплескать, добычу понёс к скамейке, с полпути развернулся обратно и взял ещё пару холодных сомнительных пирожков.

Согрелся. Курил теперь с удовольствием, благостно озирая пейзаж. Через время лишь сообразил, что – неправильно развалился, негоже: скорбеть ему полагалось, скорбеть! – снова скрючился, съёжился зябко, сделался беззащитен на вид и беспомощен, весь ссутулился и – косился по сторонам: получилось ли, справился? – не облажался ли?

«Облажался» – явилось ему из Катиного: запретного, прежнего, позабытого. Катя вообще знала много слов и особо не церемонилась – ни с ним, ни с матушкой... Да ни с кем.

Катя, Катя...

«Вот... Маму похоронил...»

А в парке никто так и не спросил.

«Безу...частные, чёрствые души! Мёрр...твые! – задыхался от гнева Столетов и трудно дышал, подымаясь в гору. – Видят же: человек сам не свой от удара… судьбы… А вдруг не пере… живёт?...»

Нет, однажды один подошёл. Сигарету спросил.

Столетов не ожидал. Вырвалось заготовленное: «Маму… Маму похоронил…»

Тощий парень в битой косухе вытащил из кармана чекушку, заговорщески подмигнул Столетову; тот взметнулся и замахал как попало руками, пошёл пятнами, заморгал часто-часто. Тощий разочарованно хмыкнул, плюнул неуважительно в его сторону и пошёл, оглядываясь ещё зачем-то ещё презрительней.

Иван Фёдорович в походке его разглядел брезгливое окончательное отвращение. Словно часть его матушки даже в этого затесалась.

Дома всё ещё были «эти». Пили чай вперемешку с бумагами. Громко спорили о каких-то проектах, фондах, грантах и спонсорах. Столетова не заметили. Он прошёл в свою комнату и решил больше не выходить – до тех пор, пока «эти» не уберутся. Но выйти пришлось – на кухню, в уборную, в ванную. Заодно он хотел им напомнить, кто здесь хозяин, но ему дали борщ. И бефстроганов. Овощное рагу. Компот. И четыре пирожных к чаю.

Иван Фёдорович смирился и сдулся. И на будущее тоже сдулся: как выяснилось, терпеть предстояло ещё с неделю, и только затем, отметив девятый день, они все наконец уйдут. Насовсем. Так он понял. После будет ещё один важный какой-то день, вроде сороковой, но про это они как-то вскользь намекнули, его вроде в виду не имея.

*    *    *

Неделя прошла неожиданно быстро, как приятный воскресный день промелькнула – спокойный, неутомительный. На службе ему дали отпуск. «Эти» не беспокоили, справлялись и без него. При этом не забывали кормить его своевременно пищей вкусной и разнообразной. По квартире перемещались бесшумно, в пушистых тапочках, и воспринимались Столетовым словно мышки ручные декоративные, а вовсе не как обнаглевшие хищные крысы. В дверь тактично стучали, в душу не лезли, на звонки отвечали исправно, в квартире поддерживали порядок, занимая только гостиную: от матушки им осталась тьма незавершённых дел и горы проектов. Иван Фёдорович как-то очень легко привык к их присутствию, выучил даже Надежду Георгиевну и Зинаиду Львовну, и смотрел на бумажную их возню теперь благосклонно и снисходительно. Однажды даже помог им – новый картридж поставил, а после вдруг неожиданно для самого себя поинтересовался, не надобно ли ещё чем поспособствовать? – и себя тут же мысленно обругал за нелепую инициативу. Вместо того, чтоб убраться скорее к себе, пока те не нашли ему дела, он ещё и добавил следом зачем-то: «Не стесняйтесь, берите, берите: книги, вещи любые на память... Или может раздайте всё. Мне не нужно. Мне вовсе не нужно. Я выброшу. Вы забирайте всё. Будет ремонт, перепланировка...»

Какой ремонт? Какая ещё, откуда ей, чёрт, перепланировка? Сам не знал, что несёт. Чувствовал, что краснеет уже – густо, жарко. К себе убежал, затаился. Чтоб в подробности не ввязаться. Ремонт...

«А и вправду, – подумал вдруг Иван Фёдорович. – Почему бы и нет? Ремонт!»

Странно, все эти дни Иван Фёдорович совершенно не думал о матери – ему было не до неё. Он не то что бы отпустил свою ненависть, нет, она никуда не ушла, это он – он ушёл от неё, отдалился, целиком устремившись в будущее: строил планы, мечтал, прикидывал, и доселе ему незнакомое чувство сладостного восторга охватывало его – дух захватывало, становились волнующие мурашки, и прохладная дрожь, и ещё что-то вдруг во всём теле – так, что он подымался с дивана, начинал возбуждённо ходить по комнате, от пьянящего ощущения даже делал физическую гимнастику – вдохи, выдохи, взмахи, наклоны, вращения, приседания, – с непривычки потел, одышливо хрюкал, валился на пол и какое-то время лежал – мокрый, гулкий, опустошённый, словно вымотавшийся подросток, а не сорокалетний обрюзгший нелепый лысый толстяк. Всё было отныне в радость ему – и мрачные серо-бурые дни, и тягучий тоскливый дождь, и ветер лихой, сотрясающий в окнах стёкла, и даже «эти». Пожалуй что «эти» ему сейчас оказались кстати: их присутствие освобождало его от быта, позволяло сосредоточиться на своём, ни о чём сверх того не заботясь. Целыми днями он не покидал своей комнаты, поначалу ещё выходил ненадолго в парк, но затем перестал: дома было теперь находиться гораздо приятнее, и никто его не заставлял дышать воздухом, совершать променад, соблюдать диету, напротив, кормили вкусно, обильно. За это Столетов простил «этим» и оккупацию, и вторжение, а к Надежде Георгиевне искренне прикипел за пленительный её дар угождать капризам его желудка.

Он сделался рад, что случилась ему драгоценная эта неделя – неделя «перед тем, как», «накануне». Что и как должно произойти затем, Столетов уже продумал – не в размытых абстракциях, а в конкретных реальных пунктах. Во-первых, он снова наладит прежние свои связи, заведёт много новых приятелей и знакомых, чтобы вышла кипучая жизнь, полная новостей, событий и впечатлений, чтоб как у всех. Во-вторых, непременно – ремонт. Ремонт и перепланировка. Дом должен стать современным, просторным, свободным от всего лишнего. Весь хлам, всё матушкино старьё – на свалку. Довольно! Он хочет дышать свежим воздухом, полной грудью!.. В-третьих... В-третьих, он сменит работу, найдёт дело себе по душе и в нём преуспеет.

А в-четвёртых – чтобы семья...

О семье Иван Фёдорович не имел пока чёткого представления, но примерно предполагал, что с женой своей будущей встретится у друзей, у него же ведь будут друзья, они были и есть, просто жизнь развела – не созванивались, не встречались. А на крайний случай имеется интернет. Там есть тихие милые девушки, одинокие в этом огромном безумном мире. Он знает, он время от времени присматривал себе там, но, предполагая бесперспективность свою, то есть, зная реакцию матушки, не брался даже писать им, тем паче – всерьёз знакомиться.

Иван Фёдорович подолгу мечтал теперь, представляя, как всё это будет: лето, море, семья, друзья, новая, абсолютно неузнаваемая квартира, жена, совместные путешествия, тихие зимние вечера, приятная музыка, чтение вслух, весёлые шумные праздники дома или в ресторане... Много, много всего представлял себе, и делался безмятежно счастлив, позволяя себе украдкой догадываться, что сейчас – его лучшие дни, что не будет он счастлив настолько – потом, позже, после, когда всё сбудется, станет явью, обыденностью, привычкой, – нет, сейчас, в предвкушении будущего он хотел задержаться дольше: потомиться, привыкнуть, посмаковать и набраться сил...

С удовольствием ворошил он тетради старые и блокноты, отыскивал телефоны, завёл современную записную книжку и вносил ученическим аккуратным почерком адреса, телефоны – хотел быть готов, чтобы через неделю, когда завершится нужный девятый день, всё начать воплощать, и незамедлительно. Только Катю старался он не впускать в свои планы, хоть и помнил о ней, всегда помнил, но Катю он не планировал и не имел в виду, опасаясь...

Нет, Катю – нельзя, Катя...

Катя – другое. Нет.

Вспоминая о Кате, Столетов терялся – себя терял, ориентиры терял, всё терял, ничего не умел, не знал и не понимал. Наступал беспорядок, всё в момент перемешивалось, и затем становился хаос, из которого вовсе не вырваться, не спастись, не преодолеть. Катя – это было опасно. Иван Фёдорович не хотел: он покоя желал и невинных житейских радостей, как у всех, ничего особенного, всё – в меру. Катя – Катя могла помешать. Тогда – хаос. Тогда – всё зря. Вновь разрушенный мир восстанавливать. Он не сможет уже. Он не молод. Ему под сорок. И даже когда был молод, сто лет назад, ничего он не смог – не восстановил...

Как-то вечером постучала тихонько Светлана Сергеевна. Извиняясь, вошла и – обрушила на диван тяжеленную кипу каких-то фотоальбомов. Иван Фёдорович кивнул не глядя, только из вежливости: не любил он альбомов этих, воспоминаний болезненных сторонился. Придумал отдать им гробы эти для музея, но Светлана Сергеевна вышла уже; вслед кричать, догонять он не стал. Своих, персональных альбомов у Столетова не было – все снимки его всегда забирала мать, а иначе они терялись, оставаясь на годы закладками недочитанных пресных книг. Столетов перетащил альбомы к бюро, уложил прочной ровной ребристой горкой, вяло как-то заметив себе на будущее просмотреть всё и выбрать отдельные фотографии, остальное убрать подальше, поглубже – прочь. Сейчас с этим грузом возиться он не собирался – не стоило портить самое лучшее время, выпавшее ему после всех беспросветных, пустых и напрасных лет. Он сейчас из тюрьмы словно вышел, пожизненное отсидев, заключённый с рождения. Он дождь, может, впервые обрёл, осень, лес; красоту ощутил, жизнь почувствовал, на пороге стоял, готовый к первому шагу в разверстую пасть необъятного спящего космоса...

День девятый прошёл как и должно. Народу явилось теперь ощутимо меньше, всё выглядело достойно, никто не терял сознания, не косился неодобрительно на Столетова, не рыдал. Иван Фёдорович был доволен.

Побывали на кладбище, отвезли живых свежих цветов. Остальные полдня провели за столом – закусывая, вспоминая. Как и в прошлый раз, Иван Фёдорович был не долго – ушёл к себе. А под вечер дня следующего все «эти» разъехались по домам. Прощаясь, Столетов нечаянно прослезился. Светлана Сергеевна обняла его, а Надежда Георгиевна целовала неловко в ухо – легонько, совсем как-то неощутимо, как будто была бесплотной. Телефоны свои они крупно, отчётливо записали ему на бумажках и привесили к холодильнику на магнитах. В холодильнике оставалось еды ещё на неделю, если не больше. Сказали, что позвонят накануне сорокового дня и всё подготовят. Пожелали не падать духом. Велели держаться. Иван Фёдорович обещал.

*    *    *

Новый день Иван Фёдорович проспал: глаза разлепил только к вечеру, чувствовал себя разбитым и поднялся не сразу – лежал долго в постели и ждал, что в нём всё прояснится, наладится, что уйдёт головная боль и наступит прежняя лёгкость.

Ничего не прошло и не наступило.

«Вероятно, магнитные бури», – решил Иван Фёдорович через время. Это всё объясняло. Он поплёлся на кухню – взять чаю и бутербродов. Ни с того, ни с сего вдруг вспомнил отца, вернее, своё о нём детское впечатление. Ему было лет пять или шесть. Матушка нарядила его в парадный костюм, они сели в такси и поехали. Юный Столетов впервые ехал в машине, оттого и запомнил тот день отчётливо, в ярких красках, где терялись подчас подробности и детали, оставляя взамен весёлые радужные разводы и пятна. Он помнил, как празднично всё мелькало там, за окном, помнил солнце слепящее, сочную зелень деревьев, и жиденький ветерок так приятно растрёпывал волосы, а сердитая мама его то и дело причёсывала, и мешала ему, отвлекала, в который раз напоминая, чтобы он вёл себя хорошо, иначе папа рассердится и никогда не захочет его видеть снова...

Дальше помнил он очень красивое, словно ненастоящее здание, как дворец или, может, замок. Они подошли к воротам, позвонили и стали ждать. Из стены, прямо из стены, из квадратного крохотного окошка им ответил невидимый робот неживым металлическим голосом, и они куда-то пошли в обход здания. Там была тоже дверь, и тоже необыкновенная: не успели они позвонить, дверь сама собой распахнулась и выплеснула из мрака клубы светло-сизого дыма и прекрасную разноцветную тётеньку – вся она так и переливалась, так и сверкала! Юный Столетов узнал её – он видел такую же в книге сказок. «Фея! Фея!» – восторженно завопил он и дёргал мать за руку, чтобы она поняла, чтобы не проморгала чудо. Мать отвесила маленькому Ивану затрещину, а фее сказала что-то ужасное, грубое, он не понял, он лишь уловил интонацию, и внутри содрогнулся, и матери не успел объяснить, что с феями так нельзя, они могут заколдовать или превратить, – не успел: они были уже внутри, где звучала странная музыка и клубился приятный дым, и косматые страшные люди, а многие даже лысые и в халатах, сидели за длинным столом, покрытом газетами, пепельницами, тарелками, рюмками и бутылками, и другие уже, блестящие тоже феи там царили, порхая и переливчато хохоча, развевая одежды свои как узбецкие флаги на первомай, и всё было как в сказке, которую он не встречал ещё, не прочёл ещё, бедный Иван, но неведомо каким образом чувствовал, что всё это – всё, что ему здесь открылось сейчас в этой призрачной дивной комнате – не обыкновенно, не правильно, так не бывает, здесь всё-всё овеяно тайной какой-то запретной, чарующей, колдовской… Он запомнил, тот юный Иван, запах Нового года, и возможно, лишь по причине запаха появилась и сказка – то волшебство, что бывает зимой: с мандаринами, ёлкой, подарками, дед-морозом. Он пытался приблизиться, оказаться внутри волшебства, тем паче что где-то здесь должен быть его личный папа, лысый или косматый, Иван не знал, он папу живого ещё никогда не видел, только на фотокарточке, но мать крепко сжимала руку его, от себя не пуская к ним, и он просто смотрел, жадно пристально впитывал всё-всё-всё, и потом, через многие годы, картины эти в нём жили отдельной своей особенной тайной жизнью, и если бы Иван Фёдорович стал художником, он сумел бы наверное вызволить их из себя, воплотив и серебряных музыкантов со скрипками жалобными пронзительными, и лилового чародея с большущей изогнутой булькающей пузырями трубкой, и забавных юрких чёрных шутов, и бесцветного принца в круглых жёлтых очках, заколдованного, не иначе, ближайшей феей, и мрачного горбуна с заскорузлыми бурыми длинными узловатыми пальцами, унизанными перстнями и кольцами, и тощего пепельного кащея, чахнущего над златом в широкой дымящейся чаше, и надменного зеленовато-бледного рыцаря, и ершистых лохматых леших, и печальную аквамариновую русалку с волнистыми изумрудными волосами, и, конечно же, каверзных вездесущих фей, от которых был смутный подвох, и волнение, и ожидание, и ещё неизвестно что. Он писал бы тогда, Иван Фёдорович, тьмы этюдов, набросков, фрагментов, если б мог быть художником, а затем, только после, – огромное полотно, или триптих, где было бы всё-всё-всё, как запомнил он это и как это было в тот сказочный дивный день...

Поглощённый немыслимой явью, Иван совершенно забыл, что пришли они повидаться с отцом, и отца угадать отца среди всех он тоже забыл. Очнулся, когда почувствовал: мать отпустила руку его, он свободен и может идти теперь куда хочет. Недоверчиво оглянулся: и вправду, мама движется вдруг торопливо к выходу, с ней какой-то приземистый дядька – спиной, и лицо неясно, – и забыл о них, выбросил из головы – само, само вылетело: побежал, устремился скорей к этим феям умопомрачительным – их потрогать, что настоящие... и к русалке, и к чародею, и к рыцарю...

Вблизи они оказались ещё волшебнее, сразу видно, что не просто так, а из сказки. Никто не задал ему глупых занудных вопросов, не просил прочитать стихи или там сосчитать, разделить, умножить. Они говорили ему непонятные странные и красивые вещи, повторяя как заклинание несколько раз одну единственную, но каждый свою, фразу, видимо, чтоб он запомнил, или это у них была сказка такая, которую он не знал, и они – они тоже не знали, что он не знал, оттого и не мог с ними говорить – слов ответных не знал тех волшебных, как полагается, и сюжета не знал, и конца, и их роли во всём, и своей роли тоже не знал, не ведал и не гадал он, как в песне, не ожидал, и молчал, ничего не успел, не сумел он, и только смотрел, смотрел...

Мама выдернула из сказки – грубо, резко, обидно, больно.

На улицу вывела – он ещё не пришёл в себя и надулся плакать, а она вдруг сказала: «Этот тип – твой отец. Поздоровайся с папой. И попрощайся. Уходим.»

Иван посмотрел. Папа был не волшебный и не из сказки. Обычный. Обыкновенный, как тыщи прохожих на улице.

«Здравствуй, сын», – неуверенно произнёс этот серый невзрачный потрёпанный человек и смотрел на Ивана врасплох и как-то неправильно: удивлённо смотрел, растерянно, даже испуганно.

«Здрасьте», – сказал Иван.

«До свидания!» – мама дёрнула его за руку и потащила к воротам.

«Подождите. Я... У меня... – бормотал где-то сзади отец. – Я конфет сейчас вынесу, Шура... Ваня, я ведь конфет...»

Конфет Иван не хотел. Вот если бы снова туда – к феям, в сказку. Вот если бы мог отец победить его маму, забрать его, как черномор, унести в тридевятое царство, за тридевять...

С того дня Иван смутно уже догадывался, что маму не победить – никому. Даже феи сдались с колдунами.

Отца не стало, когда Ивану было четырнадцать. Смерть вышла нелепая и случайная: в подворотне подвыпившие подростки воткнули нож ему в спину – что-то в нём не понравилось им, или, может, не так ответил, – в общем, за просто так. А встреча та летняя в мастерской союза художников, где отец служил по совместительству то ли сторожем, то ли дворником, была их единственной в жизни встречей. Отцом Иван больше не интересовался, запомнив его серым, куцым, каким-то пыльным, как будто его забыли пропылесосить, выбить или просто выбросить на помойку.

Впоследствии, правда, Иван неожиданно пришёл к выводу, что отец не такой уж и жалкий был человек, если в нём нашлись силы противостоять матери, не попасть под влияние и уйти. Это был аргумент. Иван Фёдорович обвинял теперь только мать: она виновата, лишила его отца, полноценного детства лишила с рыбалкой, походами и поездками, с ипподромом, хоккеем, футболом, другими мужскими затеями, как у всех пацанов во дворе. Мать его обвинения пресекала кратко: «Придурок», даже не удостаивая объяснений, до ответа не снисходя. Иван Фёдорович затаился, ушёл в подполье, открыто не выступал, но – копил: копил факты на будущее, наблюдал, примечал всё и складывал в ту же кучку, удобряя растущую к матери неприязнь, а затем и – ненависть. Из-за неё у него никогда не было пса. Из-за неё оставляли его друзья. Из-за неё ушла Катя. Из-за неё у него ничего не складывалось с карьерой. Из-за неё он неправильно сформировался – стал в себе неуверенным, сам себя за то презирая, но поделать с этим уже ничего не мог – было поздно, а раньше не знал он, не знал, что она уродует его психику, что его погружает в комплексы, и это уже навсегда, не исправить – время вспять не вернуть: он готов уже, как колобок по сусекам готов окончательно, уже всё в нём застыло намертво, обрело свою форму, такую как есть, и всё, ничего не исправить, поздно...

Иван Фёдорович лукавил, думая эти мысли – «поздно», «всё», «окончательно», «не исправить». Он не зря ведь таился всю жизнь, молчал, без упрёка сносил нестерпимые унижения. Будучи здравомыслящим человеком, он заведомо просчитал, что открытая конфронтация спровоцирует преждевременный крах: мать запутает, обведёт вокруг пальца, побьёт все его войска и оставит ни с чем – обнулит, сотрёт в порошок. Бунтовал он недолго, в юности; взбрыкнув, осознал: присмирел – с тайной целью в себе сохранить что-то важное, что-то неопределимое и пока что ему неведомое; не знал он, не мог обозначить словом точным единственным, ощущал только: есть в нём оно, это «что-то», – оно в нём живо, и – должно жить ещё: дальше жить, дольше жить. Ему было приятно тайное это знание, уверенное ощущение своей неповторимой значительности: лишь оно позволяло ему обрести своё превосходство и смотреть сверху вниз на всех, и на мать тоже, да, ничем она и не лучше других людей, нет, напротив – дурнее, хуже: души губит, использует втёмную всех, морочит, манипулирует. Так думал Столетов о матери – думал как о живой, не имея в виду, не помня: её уже нет, совсем нет на этом свете, и можно бы попуститься. Она – явное зло: разрушительница, пиявка, гадюка. Сомнений здесь быть не могло: всех вокруг отравила. Когда живы были родители, их тиранила, поедом ела. Иван Фёдорович вспомнил раннее детство – здесь, в этой огромной по тем временам квартире: четыре комнаты – бабушка, дед, мама, он. Четыре комнаты и один человек – его мать. Остальных не видно, не слышно. Дед-инвалид своего кабинета не покидал и к себе играть не пускал. Бабушка шелестела беззвучно на кухне, жила молча, как привидение: спросят – ответит шёпотом, вот и всё. От бабушки было тепло, он помнил. Но она умерла, едва он пошёл в школу, а следом – дед... 

Остаток дня Иван Фёдорович провёл в тех же мыслях: обратившись к воспоминаниям, не сумел оборвать и остановиться, и себя отпустил на волю – он теперь сам хозяин себе, и пусть...

*    *    *

Отыскать прежних приятелей оказалось делом нелёгким: за годы многое изменилось – адреса, номера телефонов, подчас и страна проживания. Столетова часто не узнавали, и ему приходилось путанно объяснять, кто таков и зачем вторгается. Поначалу он возмущался, негодовал, затем себе разрешил всё и успокоился: мол, сколько воды утекло, сколько лет и событий минуло, понятно, что позабыли, из памяти стёрлось, не страшно. Другое дело, что, кроме воспоминаний о прошлом, не нашлось вдруг, не обнаружилось общих тем – связующих нитей не стало необходимых: куда-то вдруг делись, порвались, канули в прошлое и вместе с прошлым исчезли, и чтобы восстановить их сейчас, нужно чем-то заполнить пустоты, чем-то важным, существенным, настоящим – не только словами ведь. Иван Фёдорович растерялся – он был не готов, и отнюдь не так рисовалось ему это прежде. В конце каждого разговора, после лёгкого трёпа о прошлом времени, о знакомых, о переменах – что у кого и как – возникала тревожная пауза; Иван Фёдорович пугался, начинал поспешно прощаться, и тогда на другом конце провода запоздало интересовались: что звонил-то? проблемы какие? – он, мучительно бодрым голосом, стараясь, чтобы звучало уверенно, отвечал: нет, я так, просто так, вот припомнил по случаю... И так – все, почти все, один за другим, словно сговорились.

Стало ясно, что прежние дружбы не восстановить. Иван Фёдорович разочаровался, устал, и всё предприятие это казалось уже напрасным, бесперспективным. Раз от раза ему становилось тоскливее и скучнее. Он уже не хотел никаких этих старых друзей из прошлого. Ещё более утвердился он в этом, встретившись с Годуновым: бывший сокурсник звонку его был, показалось, искренне рад, и тотчас предложил увидеться. Посидели в дешёвеньком ресторанчике. Годунов много пил, быстро и не хорошо опьянел, нёс какую-то чушь, цеплял не по делу официанток: было глупо и тошно, Столетов едва дождался приличного времени, чтобы откланяться, – Годунов превратился в пустого развязного пошляка, выглядел жалко и произвёл тягостное впечатление.

После этого Иван Фёдорович охладел к поиску прежних приятелей. Никого решил больше не тормошить: жизнь развела, значит, правильно, значит, нечего поперёк судьбы...

Несколько дней провёл он, обдумывая ремонт: бродил по квартире, пытаясь представить себе, как изменится вся атмосфера здесь, рисовал на бумаге планы, конструкции, интерьеры, отсматривал всё, что ему предлагали в сети, отвлекаясь время от времени на переписку с раскрепощёнными виртуальными дамами...

От скуки сходил на службу и пару часов поруководил отделом. Убедившись, что без него всё работает лучше, гораздо лучше, Столетов обиделся, осерчал и ушёл восвояси, по дороге всерьёз обдумывая варианты новой работы.

И вдруг позвонила Катя. Соболезнования сказала. Извинилась, что не смогла быть на похоронах – не знала, на днях прилетела из Лондона, а сегодня ей сообщили...

Иван Фёдорович только слушал и молча кивал как дурак: не верил, ни одному слову не верил – искал подвох, но не находил, оттого ещё беспокойнее делалось на душе и тревожнее.

Когда Катя стала прощаться, запаниковал, задёргался, и она спасла его снова: «Столетов, а может, встретимся?» – «Встретимся? – повторил он как эхо, и спохватился, и выдал себя – поспешностью, интонацией, севшим резко осипшим голосом. – Встретимся, да, разумеется, ну конечно...»

Договорились на вторник – на послезавтра.

Ни о чём другом Иван Фёдорович думать теперь не мог – всё сделалось второстепенным, ненужным, лишним: и ремонт этот, и приятели бывшие, и искусные виртуальные барышни, – только Катя была важна для него сейчас, и тогда, много лет назад, и – всю жизнь, как он понял только теперь...

«Столетов, а может, встретимся?»

Чего проще, казалось, встретиться, но Столетов терзался – имелись неразрешённые сложности: встретиться с Катей – означало ли это встретиться также с сыном? Или Катя будет одна – пощадит его, догадается? Может быть, наконец скажет правду.

Столетов не знал до сих пор, его это сын или нет. Тогда Катя не сказала – нарочно дразнила, чтобы он обезумел от неизвестности, взбесился от ревности – чёрт знает, к кому: имя им – легион, говорила матушка. Катю она ненавидела откровенно, не прячась и не скрывая – язвительно, едко, желчно; во время их пикировок такие искры летели – не попадайся, по полу проползай, обходи, чтобы не зацепило, осколком не ранило: целее будешь...

Иван Фёдорович страдал, просил мать быть с Катей повежливее, не цепляться, унять эти вздорные перепалки, на что мать отвечала: «Не лезь. Не твоё дело», – он и здесь ничего не решал, ничего не значил: не смог оградить свою Катю.

Их брак был недолгим – всего полгода. Шесть месяцев, две недели, три дня. Катю выжила мать, Иван Фёдорович был уверен. Иногда после бурных ссор Катя вдруг пропадала куда-то на несколько дней, а когда возвращалась, Столетов ни словом не упрекал, ни о чём не спрашивал, и – ненавидел мать ещё больше, ещё сильнее, ещё отчаяннее. Из-за матери Катя к нему относиться стала иначе – он теперь выводил её из себя, раздражал и, казалось, она с трудом выносит его и сдерживает себя, чтобы не сорваться; Иван Фёдорович решил, что ненависть к его матери Катя перенесла на него, и её в этом не винил – он всё понимал, но этого было мало: он чувствовал, что ему надо что-то сделать, что-то вдруг взять и придумать: уйти от матери, жить отдельно? Уйти – это значило проиграть, отступить. Он не мог: он, в конце концов, здесь прописан, и тоже имеет право. Он чувствовал, что сейчас Катя ждёт от него поступка какого-то важного; он планировал, собирался, но – не успел: Кате он стал не нужен. Она ушла. Унесла в себе его сына – трёхмесячный эмбрион, невнятный бесформенный тихий живой росточек: живота ещё было совсем не заметно, и Столетов так и не сумел почувствовать себя папой. И Катя, сама его Катя всё и испортила. Кто её за язык тянул? Кто просил? Зачем сказала ему: «Столетов, расслабься. Не твой ребёнок, не ссы!» Зачем именно это сказала, зачем? И смотрела так, словно его ненавидит, словно он ей безмерно противен; он больше не вынес, не мог: закричал на неё, затопал ногами, затрясся и замахнулся рукой, и ударил – в стену, и бил ещё и ещё эту стену, которая между ними, – в бессилии и в отчаяньи, что всё так...

А Катя смотрела и улыбалась. Улыбалась!

Столетов взбесился тогда, запер дверь на всю ночь и не выходил. Утром Катю нашёл у матери в кабинете, извинялся и на коленях, и так. Он помнил, отчётливо помнил тот день – как сидел на полу, голову по собачьи сложив на её колени, она гладила его волосы, говорила: «Всё, всё... Ничего, ничего...» – словно он был её ребёнком, тем самым неясным комком, что сидит у неё в животе и, возможно, недоумевает тоже, да, возможно, что он уже может недоумевать...

Она осталась, и всё было снова по-прежнему, будто и не стряслось ничего. А через два дня ушла. Навсегда. Он какое-то время ждал, знал, что слишком был виноват, что не надо было кричать тогда и бить стену, пусть ребёнок тот – не его, лишь бы Катя... Это всё из-за матери, это она изводила её, она; но, с другой стороны, где сейчас его Катя? С кем? Чей ребёнок, в конце концов?

Столетов ужасно мучился, и чем больше времени проходило, тем пуще росла обида его на Катю: теперь он не мог ей простить ухода. Не знал, что ему делать, не мог простить – ничего не мог...

С тех пор он стал другим – что-то сдулось в нём, что-то угасло. Он сделался вял, ко всему безразличен, цвета померкли, и только мать маячила в его жизни нестерпимо ярким пятном – красной тряпкой, вместилищем всех его бед и всего мирового зла заодно, чего уж. Все силы свои, все страсти своей натуры направил он в эту ненависть – ни на что больше не хватало его, ничего у него больше не было.

Время от времени у него появлялись женщины и какие-то скользкие непонятные отношения, только в дом никого из них Иван Фёдорович не вводил: если Катя не выдержала, чего ждать от них – обыкновенных, простых заурядных баб? Он забывал их лица, их имена, как только они расставались – легко забывал, без усилий. Такие, как Катя, ему, как назло, не встречались, а прочие вовсе не были никогда нужны.

«Столетов, давай поженимся…»

«Столетов, давай разведёмся….»

«Столетов, а может, встретимся?..»

Катя всегда спасала его. Он – не мог.

*    *    *

Во вторник, за час до назначенного свидания, зазвонил телефон. Столетов запаниковал: Катя, Катя, не кто иной! – звонит, чтобы встречу с ним отменить, точно, точно! Он решил Кате не отвечать, не брать трубку – лишить Катю возможности зачеркнуть: она вынуждена будет прийти тогда, сдержит слово, она такая...

Телефон звонил долго, настойчиво, и Столетов сдался и подчинился, потому что подумал: а вдруг она не придёт? – вдруг и вправду она не может, а он будет ждать, ждать, ждать, ждать... Нет, пока время есть, он должен поговорить, настоять и перенести свидание, ведь иного шанса может потом не быть!..

Звонила Светлана Сергеевна. Оказалось, они забыли сдать книги в районную библиотеку. Сказала, что книги уже приготовлены, они просто забегались, проморгали, их необходимо как можно скорее сдать, это редкие книги, ценные, они в кабинете, на угловом столе, там же, рядом, под верхней книгой, – читательский Шурин билет…

Иван Фёдорович обещал в ближайшее время сдать книги и отчитаться. Чтоб действительно не забыть, перенёс стопку книг в прихожую на трельяж – так надёжнее.

Катя не опоздала, пришла минута в минуту. Столетов был поражён: если прежде она казалась ему красивой, то теперь стала невыносимо, преступно прекрасна, даже годы её не состарили, как он тайно надеялся, жалея её заведомо постоянно в мыслях своих, ибо знал, как страдают женщины, когда вместе с годами уходит их очарование. От жестокой её красоты ему стало так больно, так безнадежно мучительно ныло в нём что-то во весь его неуклюжий потрёпанный организм, хотя он изо всех сил старательно избегал смотреть на неё, отводил глаза в сторону – на прохожих, на голубей, на деревья, машины, обувь, асфальт, бордюр...

«Столетов, идём в тепло. Посидим. Выпьем по-человечески...»

Он дал себя увести в какой-то тёмный подвал с тусклым светом, негромким джазом и бесшумными грациозными официантами. Теперь Катя сидела напротив и было не скрыться, как в чистом поле. Столетов придумал сделать рассеянный вид. Он взял в руки салфетку и стал её разгибать и сгибать, и какие-то изобретать из неё фигуры. А Катя рассказывала о том, что по вечерам, два раза в неделю, в ресторанчике этом играет такой охрененный саксофонист, а по средам скрипач тоже, знаешь, такой...

Катя рассматривала его подробно, в упор, он чувствовал, и когда принесли бокалы, слишком заторопился выпить, слишком явно и очевидно, но ему стало всё равно: Катя страх его убаюкала, заговорила, и Столетов расслабился, успокоился и – доверился ей совсем.

«Столетов, ты куришь? Какая ты неваляшка теперь, Столетов...»

Иван Фёдорович осмелел и смотрел на неё, и видел, что не так уж она ослепительна, – это, видимо, первое впечатление так сразило его; и возраст весь налицо, и глаза; и она не старается – не пытается скрыть ничего, не лжёт и не маскирует, ей просто плевать, но при этом в ней что-то такое присутствует, такое живое в ней что-то, тёплое, настоящее, отчего происходит вдруг дивная метаморфоза, создавая пленительную иллюзию неповторимой, волнующей красоты, а на самом-то деле она...

- Расскажи, как вы жили, Столетов.

- Я один, – уточнил Иван Фёдорович. – Жил один. Я так и не женился.

Сказал, вложив некий определённый смысл, и рассчитывал, что до Кати дойдёт, что она поймёт, как он ждал её, не забывая все годы...

- Ты и Шура Арсеньевна. Расскажи.

Столетову не понравилось, как она произнесла это «Шура Арсеньевна»: ему показалось, что слишком уж по-домашнему, слишком тепло зачем-то, и даже с нежностью, словно мать его снова жива и, более того, здесь находится с ними, невидимая, потому что волшебная, невозможная Катя оживила её случайно, непреднамеренно – так, по неосторожности...

Нет, нет, показалось, не может быть, просто Катя – она изменилась, да, не такая жёсткая стала добрее, мягче, интонации стали иными – глубже, проникновеннее, вот и всё...

- Столетов, ты жив?

- Я? Жив, – неуверенно произнёс Иван Фёдорович, и его как-то вдруг понесло: он давно, оказалось, ждал встречи, подобной этой, – с кем-то близким, с кем-то родным, кто его поймёт и поддержит и с ним разделит, и теперь он взахлёб всё выкладывал – всё, что годы копил, все факты и все подробности обличительной горькой испепеляющей ненависти вперемешку с обидами, унижениями, и теперь его было не остановить, а Катя и не останавливала: неотрывно смотрела ему в глаза, недоверчиво и удивлённо, и смотрела так пристально, словно впервые увидела и хотела удостовериться, и пыталась до дна его видеть, всё-всё, – но тому, что ей виделось там, не верила, нет, и никак не могла поверить, и смотрела ещё, ещё...

- Ма, привет! Чё звонила? Мне некогда.

У столика, где сидели они, внезапно образовался затейливо выряженный подросток – взъерошенный, раскрасневшийся, словно только что быстро бежал. Он буднично чмокнул Катю в макушку, в волосы, и окинул Столетова дерзким, пронизывающим неприятно взглядом.

- Макс, это – твой отец. Познакомься.

- Да ладно, – Макс весело поднял брови. – Ты гонишь. Чё, этот мудак?

- Ну да, – подтвердила Катя, с интересом, уже по-новому, как неведомую зверушку разглядывая Столетова.

- Ещё один! – с непонятным Столетову восхищением ухмыльнулся беспечный Макс. – Слышь, отец, ты у нас будешь – номер девятый. У нас типа порядок – не забалуешь!

Макс явно и беззастенчиво веселился.

Столетов не понимал и от Кати, на всякий случай, ждал помощи.

Но ничего такого не произошло.

- Всё? Я могу идти? – спросил невозможный Макс. – Меня Лёха ждёт. На тренировку. А вы даже выпить не предложили. Жлобы. Овцы. Чурки нерусские.

- Иди, клоун. «Выпить»! – передразнила Катя. – Сам ты чурка нерусская.

- Русская! Я – чурка ру-уус-сская-аа! – донёсся издалека ликующий голос Макса, и он исчез, словно не было.

Столетов от Кати ждал извинений. Он напрягся и закурил. Ничего. Сейчас она всё ему объяснит.

- Столетов. Водки налей. Не чокаясь. Шуру Арсеньевну помянуть.

Столетов оцепенел, но водки налил. И выпил. И Катя выпила. И молчала. Курила, молчала, смотрела в рюмку, на донышко, и беззвучно плакала – только слёзы, одни лишь слёзы текли по лицу, и всё.

И тогда он подумал, что Катю надо спасать, что ей неудобно за сына, за его неэтичное поведение, что она сейчас ищет надёжные оправдания, но не может их отыскать и молчит, и он должен ей протянуть руку помощи, дать понять, что он всё понимает, что вошёл в её положение и готов простить, ей одной с таким сыном трудно, не справляется, он спасёт её, он – тот, кто нужен, он будет рядом всегда, всегда, – и заговорил.

Он рассказывать стал про похороны, про пришедших, про их затаённые злые мысли, намёки, взгляды, и как тяжко ему пришлось, но он выстоял, он превозмог, а они, а он, а они... Незаметно вернулся к матушке, снова взялся – о ней, о себе и о ней, но всё больше – о ней, как он думал, на деле вдруг выглядело – о себе, но Столетов не видел, не замечал, погружённый в привычную ненависть, и, казалось, он неиссякаем, и поток этот не изольётся, не остановится – никогда: захлестнёт и затопит всё...

- Столетов, какой же ты дятел, – отчётливо, с расстановкой, проговорила вдруг Катя, оборвав его чуть не на самом искреннем месте.

- Ч-что?

Иван Фёдорович не поверил своим ушам и глядел, округлив глаза, как разбуженная среди дня слепая сова.

- Дурак ты, Столетов, – устало сказала Катя, вставая из-за стола. – Мне пора.

«А как же...» – подумал Столетов, и тоже поднялся, но Катя его пресекла: провожать не надо, и ещё что-то там говорила ему напоследок не важное – что звонила какая-то Софья Васильевна, что какой-то нотариус, что какое-то завещание и наследство... какой-то Максим, какие-то там счета и проценты и документы и полквартиры...

Столетов не слушал и не вникал: это были чужие, не нужные ему слова, не о том, всё – не то, не то...

Он всегда, до сих пор, видел в Кате союзника: он считал, что она, точно так же, как он, ненавидела его матушку. Но сейчас он уже не знал – не был в этом уверен; запоздало вдруг усомнился: а тогда, много лет назад? Тогда – как? Получалось, он всё не так понял, не так увидел, не то: он один был, без Кати, она и тогда не испытывала к его матушке никакой ненависти, он принял желаемое за действительное, он ошибся, чего-то он не учёл. В голове не укладывалось: Катя! Катя – предатель! Она – не с ним, она – против...

Слов надежды он не дождался: Катя ушла, на столе оставив две красненькие купюры. Столетов, ошеломлённый, не верящий, сломленный, выпил водки и покурил. Дождавшись официанта, он рассчитался своими, а Катины так и оставил там, на столе. Когда вышел на улицу, понял, что – глупость и пошлая дрянь, что бумажки себе заберёт ловкий официант, что всё это – какая-то некрасивая вычурная бравада: все эти пышные чаевые, этот сын, эта чёртова Катя, и вся эта досадная, горькая и чудовищная их встреча...

*    *    *

Домой он спешил едва не бегом, как спасаясь. А пришёл – и не знал вдруг, куда теперь себя деть. Хватался за материальное – за предметы: за веник, за швабру; делал что-то вроде уборки, бросал, забывая, когда на глаза попадался фотоальбом, или книга какая, или весы – ежегодный на рождество подарок от матушки, грубый толстый прямой намёк, утомительная благая издёвка...

Вставал на весы, отфутболивал их с глаз долой под диван, утыкался в книгу, бросал, листал фотоальбом, изучая своё лицо – своё детское хмурое, недовольное всем и всегда, неприятное самому лицо, и пытался сравнить с тем случившимся нынче Максом те черты, что привык видеть в зеркале, но не мог отчего-то как следует вспомнить Макса – непонятный, ни то, ни сё, с виду самый обычный подросток, вот только взгляд его, да, – взгляд всё портил, Столетов помнил, и раздражался, и отвязаться никак не мог, потому что взгляд – не его, у него никогда не могло появиться такого бесстыжего, наглого, самодовольного слишком и чересчур прямого дерзкого взгляда, вот и незачем сравнивать, ничего общего, не похож абсолютно, ни капельки, и не мог это быть его сын, разумеется, он бы почувствовал, сердцем его узнал...

Столетов бросил альбом и поплёлся на кухню перекусить. В прихожей горел свет – забыл выключить и пошёл, но тотчас передумал: пускай горит, он – хозяин здесь, этого света хозяин, квартиры этой и жизни своей хозяин, – пусть, пусть горит! Он увидел вдруг неуместную, кем-то забытую, что ли, здесь стопку книг, вспомнил просьбу Светланы Сергеевны и решил, не откладывая, сегодня же отнести их в библиотеку, да: хоть что-то сделать для матушки, исполнить её, так сказать, последнюю волю – очистить дом, чтоб и духа её здесь не было, чтоб ничто не напоминало – вон, вон отсюда, все – вон!

Столетов взбодрился, повеселел, съел холодных котлет, постоял под душем и вымыл голову, изгоняя остатки тупой алкогольной тяжести: он был трезв, давно уже протрезвел, да особо и не пьянел вроде, просто очень хотел смыть с себя неудавшийся весь день нынешний – эту жуткую бессердечную Катю, её невоспитанного зарвавшегося сыночка, бесшумного как гиена официанта, всю эту гнусную беспросветную злую встречу, – пусть день этот уйдёт, исчезнет, словно его и не было.

Иван Фёдорович решил, что вычеркнет всё из памяти, всё забудет, чтобы день начался сейчас и с полезного важного дела – сдать книги; а вслед соберёт он и выбросит всё, что осталось от матери, – как только вернётся, сразу же и приступит, чтобы новую жизнь, чтобы... с чистого чтобы листа...

Для выхода в свет Иван Фёдорович приоделся и траурный знак не забыл и вспомнил походку, придуманную тогда ещё. Особенно горд он был тем, что легко, без усилий сумел выгнать из головы неприятные мысли о Кате и её сыне, и отныне действительно сделался независим. Свободен и независим.

«Вот бы трость ещё!» – осенило его, когда в холле застыл перед зеркалом, оглядывая себя. С тростью было бы вовсе другое дело, трость могла бы придать ему основательности, солидности, подчеркнуть глубину его сути, привнести завершённый смысл его облику. Иван Фёдорович наказал себе не забыть непременно в ближайшие дни пойти в магазин и обзавестись дорогой и красивой тростью, а затем отправился в абонемент.

У стойки толпились люди. Иван Фёдорович на толпу не рассчитывал, он себе рисовал просторный безмолвный зал, представлял, как приходу его – «А где ж Александра Арсеньевна?» – удивится вон та миловидная интеллигентная библиотекарша, как он скажет ей, как она пошатнётся и побледнеет, а затем, через паузу, переспросит и – «о боже мой!» – не поверит снова, и станет просить подробностей, приговаривая: как же так, быть не может, о нет, – и в глазах его будет искать надежды, а в нём – поддержки, опоры, – и возьмёт его за руку, чтобы с ним разделить его горе, быть рядом и – соучаствовать...

Народу всё прибывало, и явилась ещё одна, запасная: неопределённого возраста вульгарно накрашенная пергидрольная дама с уродливым металлическим зубом посреди рта. Работала она быстро – раздражённо сметала книги со стойки и расшвыривала их ещё где-то там у себя под прилавком. Книги падали на пол, она, не трудясь обратить внимание, хваталась за следующую стопку, замирала на миг, презрительно гипнотизируя формуляр, черкала поспешные закорючки.

Очередь оживилась, пошла быстрее, у стойки раздваиваясь.

Иван Фёдорович задыхался, его мутило от духоты, от пыли, от тесноты. Дополнительной библиотекарши он не увидел – мечтал о своём, забылся. Когда подошла его очередь, он воспрял, подтянулся, придал себе многозначительную трагичность, и торопливо, не дожидаясь вопроса, пробормотал:

- Вот, знаете... Маму похоронил...

Получилось не очень. К тому же теперь он увидел и озадачился – как же так? И ещё раз начал о маме.

- А чего не все книги? – перебила его пергидрольная, не дослушав. – Надо все! Умерла – значит, мне формуляр закрыть надо. А как я закрою, если не все сданы? Или что ли утеряны может? Тогда – штраф! Возмещайте в десятикратном размере плюс штраф! А вы как хотели?.. Выписывать? – и смотрела уже с интересом, вошла в азарт.

Иван Фёдорович растерялся. Пожал плечами.

- Книги редкие, ценные. Входят в список. Штраф выписывать? Или нет?.. Ты чего молчишь? Книги утеряны или вернёшь, паразит? Алкоголик, мудак, паскуда! Чтоб тебе пусто было!!

Она поднялась из-за стойки, упёрла в бока кулаки и орала ему в лицо, приближаясь всё ближе, ближе…

- Погоди, я управу найду! Где книги?! А ну, паспорт давай, на тебя всё перепишу. С покойника спросу нет, а вот ты ответишь! Чё, не понял, козёл, давай паспорт сюда мне быстро... Куда-а пошёл?! Ты куда, паразит?! От же ш сука... Чтоб тебе пусто было!! Я охрану нажму! Я тебя засажу, урод, я тебя урою-ууу...

*    *     *

...Иван Фёдорович бежал, не видя дороги, давно уже наугад, всё равно – всё равно его со всех сторон окружила густая кромешная темнота: ни звёзд, ни светящихся окон, ни фонарей, только чёрная повсеместная мгла, и он знал, что давно заблудился, что дом его где-то не здесь, но домой он пока не мог – надо было запутать следы, чтоб никто не догнал, не нашёл, не оштрафовал и не опозорил. Под ногами его что-то хлюпало, чавкало и скользило, он туда не смотрел, и к тому же – тьма, не увидеть. Он бежал, и в его голове ни одной мысли не было внятной, думать было никак – слова сотрясались от бега, рассыпались, никак не выстраивались в цепочку, распадались на яркие буквы и звуки глухие неясные удалённые, словно будто извне доносились, а не рождались внутри его разгорячённого потного черепа...

Он не помнил уже, но вначале ещё бежал он легко, как казалось ему, и осмысленно, подражая кинематографическому герою, который был инвалидом, закованным в железяки, но тоже бежал, несмотря ни на что бежал всё быстрее, всё совершеннее, и от этого ноги его увечные как-то непостижимым образом вдруг освободились от железяк, и сам он весь освободился, и бежал как летел, невесомо парил над землёю, изредка от земли отталкиваясь, и Столетов так тоже хотел, и бежал, но чудесная лёгкость не наступала, напротив, ему становилось всё хуже, всё тяжелее, его ноги гудели уже как литые столбы, и подкашивались, и противились бегу, и плавился мозг, горячая красная пелена застила глаза, а он всё пытался преодолеть, ждал второго дыхания – невесомости ждал, полёта...

Он бежал, задыхаясь, хрипя, отплёвываясь, и бежал бы, наверное, до утра – до конца, до света, – но споткнулся и рухнул ничком распластавшись в какой-то жиже, и подняться не мог – не хотел: тело сопротивлялось, покоя ждало от него, не бега, – Иван Фёдорович смирился, и бежать наконец перестал, и заёрзал, зашевелился, устраиваясь удобнее, расслабляя и расправляя чугунные ноги и руки.

Первая мысль, явившаяся ему после бега, выглядела практично и буднично: «Трость купить не забыть... непременно...»

Других мыслей ему не пришло. 

Иван Фёдорович замёрз лежать и поднялся. Слепо щурясь в глухую ночь, стал осматриваться, но не мог ничего разглядеть – ни просвета, ни очертаний домов: всё исчезло, всё растворилось во тьме. На миг ему показалось, что он попал в другой мир – фантастический или мистический, злой и страшный. Затем он припомнил, что курит теперь и для этого держит в кармане спички.

Спички были, хоть и отсыревшие. Он стал добывать огонь и добыл, но спички сгорали быстро, он не успевал ничего распознать, чтобы сориентироваться. А поджечь было вроде нечего. «Хоть бы книга была какая», – отстранённо подумал Столетов и пожалел, что все книги оставил в библиотеке: надо было одну утаить, приберечь себе на растопку, – и расхохотался пустым невесёлым смехом, и – увидел огни где-то неподалёку, увидел, что стало светлее, и сумел даже как-то вспомнить, что по местному радио оповещали об отключениях электричества, вот, а он-то уж было решил...

Иван Фёдорович оглядел себя и брезгливо поморщился: он был весь с головы до ног в чём-то выпачкан мерзком и склизком, и теперь стал жалеть, что свет дали – о, лучше бы в темноте, чтоб никто не дай бог не увидел...

Он был на пустыре, между нескольких замороженных строек. Надо было скорей выбираться. Столетов, особо не думая, зашагал туда, где огни кучковались гуще. Идти оказалось неблизко. Иван Фёдорович устал и себя проклинал за бег. Как нарочно, ещё и ногой провалился в глубокую лужу, а затем оказалось – в яму: ямы были теперь здесь повсюду, приходилось лавировать, обходить, совершая шаги дополнительные, изнуряющие.

Провалившись несколько раз, Столетов остановился, чтобы выжать носки и вылить из мокрых ботинок воду. Он почти пришёл – свет был близко, рукой подать. Залез на обломок бетонной плиты, снял ботинок, стащил упирающийся носок и нелепо замер, поджав одну ногу, едва удерживаясь, балансируя, чтобы прочно стоять на другой.

Вдруг ему стало чрезвычайно, безумно важно сейчас найти точку опоры и не упасть: устоять, удержаться, словно не было ничего для него в этой жизни важнее, – и тотчас накатил, оглушая и ослепляя, знобкий липкий панический страх, что – не сможет, нет, он не удержится, упадёт, и тогда уже всё, всё пропало, и пусть уже близко свет, и дома, и люди, и плевать, что он рухнет не с высоты многокилометрового небоскрёба, а всего-то с плиты этой низкой на землю рухнет – вся его жизнь это вместе рухнет живая, непрожитая, и жизнь прежняя, прожитая, как он смутно подозревал, неправильно, и всё, и – всё, потому что страшнее уже ничего быть не может, чем это падение низкое, глупое и – последнее, и поддержки ждать неоткуда, помощь свыше к нему не придёт, он один, абсолютно и окончательно он – один, ниоткуда не тянутся к нему руки, тросы спасительные или пусть даже просто лучи какие-нибудь эфемерные – как знак, как благословение, – ничего, ничего в мире больше нет, он один в поглощающей пустоте, ждать бессмысленно, точку опоры искать и стоять до конца бесполезно: впустую всё и напрасно, всё – бред...

Иван Фёдорович вдруг заплакал – как маленький, горько плакал и выл, по лицу кулаками сердито размазывая зачем-то слёзы, сопли и грязь, и какая-то длинная мокрая и зловонная тряпка попадалась всё время под руку... оказалось, его носок, тот самый, что снял он с ноги, чтобы выжать, когда он ещё стоял, да, ещё он тогда стоял и хотел не упасть, а сейчас вдруг валяется на земле и ревёт, ноги мёрзнут, лицо в грязи, руки тоже в грязи, и носок... и лицо... и глаза... чей-то вдруг неприятный взгляд... того пакостного мальчишки из ресторана? – он его не желал больше видеть, уворачивался, рычал, с маху плюхался в грязь лицом, в лужу, – только жгучий тот пристальный взгляд – изуверский, жестокий, такой знакомый! – он никак не мог вытравить, уничтожить, изгнать из себя – никак, словно внутрь он уже проник, и успел, и надёжно прижился, и теперь будет с ним всюду, всюду... взгляд мальчишки... и тут же – лицо вдруг матери... нет, зачем, пусть уйдёт... он его не хотел никогда больше в жизни видеть: ни мальчишку, ни мать – не хотел, но они всё равно в нём застряли, вцепились и прижились, и он знал уже, почему, и зачем они вдруг так похожи... боже, боже, какая глупость, не может быть... и лицо в грязи и в соплях... глупо, пошло и тошно... всё – дрянь... он – дрянь... мать... взгляд... их взгляд одинаковый, сходный, один на двоих... всё – дрянь... ноги мёрзнут... и взгляд – в-точь такой же… уйди... уйди...

Он знал, что отныне – наказан,

но не понимал,

за что...

*    *    *

Иван Фёдорович осторожно присел на плиту, напялил на босу ногу сырой башмак, поднялся и зашагал. Плакать он перестал, или нет, – он не ощущал и не знал, катятся по лицу его слёзы, нет, – всё равно, всё теперь уже было не важно: и потешное это стояние на плите, и придуманный страх падения, и падение настоящее – в грязь, и злосчастная точка опоры, которой нет и уже никогда не будет, потому что теперь вдруг открылась ему последняя и великая ясность, чудовищная необъятная правда о том, что в мире его случилось непоправимое, страшное, жуткое, и куда бы ни шёл он теперь, везде ему будет пусто, ни свет, ни привычная твердь земли не помогут, всё это не для него, каждый шаг его – в пропасть, во тьму, в пустоту, каждый шаг его – шаг последний, дальше – смерть, она ждёт его, будет ждать до конца, до последнего крайнего шага, она показала лицо ему, и он знает теперь, знает так, как не мог знать прежде, когда между ним и той пропастью возвышалась, его охраняя от страха и ограждая от края, бесконечная плотная очередь, друг за другом: прапрапрадеды, прадеды и прабабки, которых не знал никогда он и знать не желал, зачем вообще они были; теперь он не видел их лиц, они все к нему были спинами, но он чувствовал, что они все стояли здесь – до него, а потом безвозвратно исчезли, оставив ему только память о рубеже, а потом здесь осталась бабушка, на краю, а за ней – его дед, он их помнил... последней у края все годы стояла мать, собой от него заслоняя ужасную пропасть предела, чтобы он не подозревал, чтобы он и представить себе не мог, чтобы жил и конца не боялся и сыпучего зыбкого края, а теперь он стоит у черты, он – последний, он – крайний, он – следующий в этой очереди, которая будет за ним, он её не увидит, он знает уже, что там, он успел заглянуть… или пропасть сама дыхнула ему в лицо обжигающим лютым холодом жуткой вечности? – всё не важно, кто и когда: каждый шаг приближает его теперь к неизбежному ломкому краю, и куда бы ни шёл он, везде ему будет пусто, и страшно, и одиноко, потому что в мире его случилось непоправимое, но он может ещё уповать, если в силах надеяться, он ещё может думать, что всё будет хорошо, что как только наступит время и земля под ногами его исчезнет и оборвётся, он не рухнет на дно, в червивую жадную мясорубку, нет, ибо на полпути его мягко подхватит невидимый прочный трос и потянет вверх – в высь, в родное уютное чрево, если только она простит, если сможет его простить, если связь не прервётся, иначе

куда бы он ни пошёл, везде ему будет пусто,

ибо в мире его

случилось

непоправимое...

КАЛИТКА

Отвори потихоньку калитку

И войди в тихий садик, как тень.

Не забудь потемнее накидку,

Кружева на головку надень

(Старинный русский романс)

Это было в 1815 году, на публичном экзамене в Лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую "Водопад". Державин приехал. Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: "Где, братец, здесь нужник?". Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который отменил своё намерение и возвратился в залу. (А.С. Пушкин. Записные книжки, 1815-1836 гг.)

… А она отчего-то смущалась всё и краснела, и глаза отводила, и трогала крупные красные бусы на гладкой лоснящейся шее, и взглядом куда-то в пространство в кусты сирени призывно так делала, и ему подливала ещё, и себе, и снова ему – сливовой наливки, густой, тягучей, а он и не возражал, ему было легко и спокойно, вокруг воцарялся закат, освещая красиво беседку в саду и накрытый столик, и самовар, и графинчик с настойкой, и рюмочки, и закуски, и какая-то бесноватая каверзная весёлость потихоньку в нём зарождалась, клубилась, настаивалась, бурлила беззвучно, не выплёскиваясь покамест наружу – до поры, до момента: варилась сама в себе, то есть – в нём; в нём варилась, сгущалась, искала выхода, и он чувствовал, знал он: недолго осталось, недолго, ведь он не удержит, прольёт, – и беззвучно, лица не теряя, хихикал внутри себя, предвкушая, томясь в неизвестном волнующем ожидании: сам не знал, что случится на этот раз, во что выльется, в каком виде предстанет сюрприз,  и – ждал, ждал, а она всё смущалась и подливала, краснея, и песенку принималась неверным дрожащим голосом, что-то будто бы:

«О-от-во-ри-и-и… потихо-о-о-нь… кука… ли-и-ит-ку-у-у...»

смущалась, переставала, а может, не знала слов, а компанию поддержать хотела, – Василий Антонович не вдавался, подробностей знать не хотел, но песенку одобрял, головой кивал положительно, ободряюще, принимая заинтересованный вид: ну-ка, ну-ка, ух, славно-то как, ах, ещё, ещё, – а она прерывалась, краснела, подливала ему и себе, и ещё ему, бусы трогала, вилку без дела вертела, опять не найдя, что сказать, принималась стонать про калитку, и Василий Антоныч кивал – кивал, уже как бы и настоятельно требуя про калитку не обрывать, а нормально, со всеми словами, допеть как положено до конца, вместо чем одну строчку, три слова, и то с перерывами всё, с обрывами, вздохами, – он и сам бы уже от скуки запел, но не помнил слов, только это вот, про калитку:

«Отвори-иии…»

в конце концов плюнул и громко стал подпевать нажористым мощным голосом – так, чтоб дрожала посуда и прыгала, – пел… ему бы в попы, как покойная бабка велела, да в попы не особо хотелось, в попы – несвобода, устав, воздержание, непротивление, ему лучше и впрямь по торговой части, и правильно выбрал, а голос – что голос? – девок ночью гулящих пугать из куста выпрыгивать, или если в театре в партере орать, куражась, или вот как сейчас… зазевался, задумался о попах этих мерзопакостных, а она без него начала – козьим драным блеющим каким-то овечьим жалостным голосом:

«От… во… ри-и-и… поти… хо-о-о… нькука… ли-и-и… тку-у…»

и дрожала вся, голос дрожал неприятно, и шея, и бусы, и вилка в руке, и краснела вся неравномерными мятыми клочковатыми пятнами,

а он взял вдруг и…

отворил!

Отворил и вошёл.

А она так по-прежнему всё и смущалась, и трепетала, краснела, и руки не знала куда девать, оттого подливала ему, и себе, и ему ещё снова поверх, – не заметила или не поняла от смущения, что калитку он отворил, и вошёл, и уже погрузился, внутри уже движется по тропинке к дому, – не заметила или не поняла, или сделала вид, или как-то ещё это в ней там происходило, – Василий Антонович был внутри и уже не видел, и, слава богу, не слышал, поёт ли она эти три неприкаянных липких слова, или молча сидит бусы крутит, или встала за новым графинчиком вязкой крепкой сливовой настойки, – он не видел уже и не слышал, и знать не хотел, так оставим же всё как есть, ничего от себя не украшивая, но и не прикрывая прорех, всё как есть чтобы, всё – как есть…

*   *   *

Василий Антонович шёл и осматривался, отмечая себе одобрительно, что участок опрятный, ухоженный, что цветочки на клумбах красивые, ровные, пышные; и альпийскую горку кивком поощрил, и греческие скульптуры, и лавочки, и качели…

Пока что внутри Клавдии Львовны его всё устраивало.

На крыльце сидел тучный ядрёный кот и лениво облизывался, словно только что отобедал. Василий Антонович потянулся к нему погладить и незнамо зачем по-собачьи раскатисто гавкнул, не имея ввиду напугать кота, чисто для настроения, так сказать, чтоб и дальше…

Кот не спрыгнул, не убежал, никуда не делся, но уставился на пришельца презрительно, даже как-то брезгливо.

«Ну и хер с тобой», – неуверенно произнёс Василий Антонович и достал папироску.

Постоял, посмотрел. Закурил. Перед тем, как войти, задумался: обувь снять или – прямо так?

Отвлёкся на окна – мутные, тёмные, света нет, либо шторы крепкие плотные, либо заперты наглухо изнутри, надо бы разобраться, не очень это красиво с её стороны, непорядочно: дом огромный без света держать…

Отвлёкся, про обувь забыл: у порога стоять надоело, он дёрнул дверь и вошёл.

Потоптался в сенях, прислушиваясь: может, выйдет встречать кто, прислуга там, или кто подвернётся. Нет, никто не пришёл к нему, хлеба-соли не вынесли, а неплохо бы было рюмашку… да, было бы кстати…

Наобум дёрнул дверь. Очутился в столовой. Там – накрытый неубранный стол и – останки, огрызки, и – мухи, и – смрадный дух, и какие-то неподвижные люди лежат как попало повсюду, в основном на полу, и храпят басовито нестройно, неправильно, врозь, кто куда храпят тягосными руладами.

Василий Антоныч поморщился и прошёл на кухню. Там тоже всё было брошено как попало, словно все повара и кухарки и поварята и прочая местная челядь поспешно бежала, с собой не забрав ни котомок, ни денег, ни документов.

«Надо будет сказать, чтоб прислугу сменила, – по-хозяйски напрягся Василий Антонович. – У меня есть надёжная на примете…»

А пахло съедобно и вкусно. Соблазнительно пахло.

На плите он нашёл голубцы, приготовленные для стола, но так, видимо, и не поданные. Ткнул вилкой, попробовал: знатно, знатно! Один съел на месте, другие все прихватил с собой на тарелке, и пошёл дальше вглубь разъяснить, что ещё его может здесь ждать, –здесь, внутри этой неразрешимой пока, странной, сказочной и таинственной Клавдии Львовны…

Поначалу он заблудился в едва освещённых и тесных каморках и коридорах, бесконечных и между собою пересекающихся, словно это не обиталище, а лабиринт какой греческий для античных героев нарочно. Покричал даже – вдруг кто откликнется и поможет, но никто не помог, хотя был кто-то рядом всё время, – Василий Антонович чувствовал постоянно чьи-то шаги, чьи-то скрипы, оглядывался внезапно врасплох застать, но не видел: темно было, только тени по стенкам шарахались и разбегались все в разные стороны, и Василий Антонович понимал: световой эффект, – и не списывал на привидений, потому как – наука всё, физика.

Он был неуч. Но много вокруг всего слышал, на ус наматывал.

…А потом он в потёмках устал, нахлынуло раздражение: ему делалось неуютно и как-то даже бессмысленно, к тому же ужасно припёрло вдруг в туалет.

«Быстренько пробегусь и пойду», – думал он, подымаясь по лестнице. А поднялся и понял, что именно здесь его ждали, и верили, и готовились.

Очутился он в странно оформленной круглой зале, под завязку забитой нелепостью всякой праздничной: мишурою, воздушными шариками, цветами, фонариками и лампочками, серпантинами, надувными игрушками, бабами целлулоидными похабными, флажками красными треугольными на верёвочках, какие используют для охоты…

А первое, что увидел, – его собственный, в рост, портрет, исполненный в реалистичной, но лестной величественной манере. Василий Антонович так умилился, что даже слов не нашёл, как сказать, и обрадовался, что говорить-то и некому, нет никого… или есть?.. кто-то кружится в платьях с подолами пышными и хвостами… кто-то чокается вдруг с ним и мелькает, скользит уже дальше, дальше… кто-то издали с ним раскланивается, знакомый, что ли, не разберёшь среди душного пьяного хаоса… кто-то юркнул в портьеру, стащив у него голубец недоеденный вместе с блюдом, вот паразиты… а эти-то, эти-то – кто такие?.. они здесь – по какому праву, позвольте, нет, вы позвольте, Клавдия Львовна, вы разъясните! – извольте всё разъяснить…

Да, – портрет.

Портрет был как живой, казалось даже, дышал: пыхтел и пульсировал. И какое-то шевеление и движение непрестанное ощущалось вокруг него, или – из него, от него; или даже оно, шевеление это, исходило вообще отовсюду, – Василий Антонович разъяснений просить не стал: он увидел вдруг мятый диван из собственной его нижней гостиной, и скорей поспешил убедиться, и вдруг оказалось, что – да, да: его диван, и царапины на обивке, и дыры нечаянные от рассеянных папиросок. Не зная, что думать, он закурил, и в волненьи поднялся, и тотчас этот странный диван выпал из головы: на глаза ему стали один за одним попадаться предметы его обстановки, ему лично принадлежащие: пуфик, стулья, торшер, люстра, ширма, лошадка облезлая деревянная пегая в яблоках, как из детства его возникшая, и матрёшка румяная с разноцветным подбитым глазом, и вдруг – снежная баба, точно такая, как та, что лепили они с братом Колей в подарок отцу… Он помнил, всё помнил про эту бабу, особенно как волокли её осторожно в дом, мимо слуг, мимо кухни, чтобы не видели, мимо няньки, прямо к отцу в кабинет, – и как баба рассыпалась оттого, что они отпустили руки оттого что отец весь затрясся и заорал и глаза его выпучились как у рака когда его варят и он только успел подняться и сразу стал оседать как-то криво неловко вниз мимо кресла – плюх!.. но зато замолчал и орать перестал, только квакал беззвучно рот открывая смешно как усатый сомик, глаза прикрыл даже, чтобы наверно не выкатились насовсем чтобы не потерялись там где-нибудь под диваном или под креслами под столом…

И Василий Антоныч ту бабу хотел подержать, чтоб ещё ощутить, ещё раз и ещё смерть отца, но споткнулся и чуть не упал, балансируя, сопротивляясь, а после запутался в сетке какой-то спортивной от волейбола, и распутывался, ругаясь, и пока распутывался, увидел, что за праздничной мишурой – очень странные, дикие, неуместные здесь предметы: рыболовные сети, канаты, шланги, какие-то заржавелые волосатые трубы, проводка, сплетённая ромбами и узорами, гамаки, а ещё вдруг – тропические растения: бамбуки и пальмы и толстые, обвивающие всё-всё лианы, как змеи, или это, быть может, и были змеи, свисающие отовсюду – он уже ничего здесь не понимал: было словно в кошмаре, в бреду… то ли – райские кущи, то ли – бессрочный ремонт, не поймёшь без поллитры, никак не поймёшь, что, как… сверх того и всему бардаку в довершение среди хаоса плавали рыбки; рыбки плавали, как в воде, только вот без воды, прямо в воздухе, мал-мала-меньше, и какие-то червячки метусились, и звёзды морские распластывались, колыхаясь как на волнах, и медузы касались отростками нежными ядовитыми, и ещё – черепашки, жуки, ластоногие склизкие головастики, и личинки какие-то мелкие с крылышками, и светящийся синим мальдивский ночной планктон...

Он уже не смотрел, ему надо было спешить; всё равно – видел чьи-то ещё портреты, не только свой – много, много других; полагал их подробнее рассмотреть, но не мог уже – так нестерпимо прижало его в туалет, мочевой пузырь бился, вздувался и распухал в нём, да так, что Василий Антоныч не умел уже ровно дышать: опасался неловкостью всё нарушить – прежде времени опорожнить прямо здесь, оконфузиться; между тем за ним кто-то всё время следил – он чувствовал, и он слышал, как что-то шуршало, металось, скреблось, колотилось и всхлипывало – где-то здесь, прямо в трубах, в лианах этих, – во всём, словно всё вокруг было живое: дышало, вздымалось и требовало; он чувствовал, он ощущал, как трясётся и вздрагивает под ним хлипкий вогнутый пол, и весь воздух вокруг, и все эти праздничные предметы, но где же нужник?.. Ещё – эта странная музыка, жутко однообразная, страшная, но как будто ему знакомая: ровный чёткий тупой механический мёртвый звук – клац-клац-клац, словно где-то тяжёлый маятник неподъёмных гигантских часов отбивает нездешнее злое и неуловимое время: клац, клац, – заикаясь и делая паузу после определённого такта, и весь дом дрожит в том же ритме, его стены, пол, потолок – всё тряслось, всё неслось, пульсируя, словно дом был живым, словно были живыми те трубы, канаты, шланги, ветви путанных коридоров, ступеньки, перила лестницы – всё-всё словно вдруг стало живым, и забилось, и вторило музыке, обнажаясь, и сквозь лихорадочный звук проступала наружу подлинная плоть дома – дом сбрасывал лишнюю кожу, сухую, отжившую, непригодную, а Василий Антоныч хотел отлить, и пузырь разбух уже до пределов и тщился пределы преодолеть, и прервать – пуститься в отрыв; а ещё эта музыка… музыка! – он узнал, из клочочков восстановил ту песню, ту назойливую

«Отвори-и...»

и вдруг сразу стало полегче, стало как-то яснее: ага, пластинку заело, всего-то, сейчас пойдём и наладим, сейчас найдём и поправим, – метнулся искать: искать тот испорченный патефон, полагая теперь главной целью только это, именно это, свято веруя: если её он найдёт, если выключит эту музыку, то сумеет найти туалет, найти и опорожниться, – иначе никак, только так, через эту дырявую музыку, а иначе – никак: мочевой ведь пузырь не резиновый, может лопнуть, поэтому надо – музыку, эту музыку, эту калитку, мать её, затворить… как-то… как-нибудь… затворить…

Он искал – и глазами, и носом втягивал, и руками наощупь, словно какой слепец, а она всё не попадалась, всё ускользала, и тут же отчётливее становилась и – ближе, громче, настойчивей, и Василий Антонович, чтобы отвлечься от пузыря, стал сквозь зубы отчаянно выть это

«От… во… ри-и… поти… хо-о-о…нькука… ли-и…тку-у…» –

невпопад, неудачно, мимо:

злосчастная песня звучала теперь залихватски – бодрее, решительнее и жёстче, словно дьявольская строевая, будто зверский стихийный марш – марш свирепых энтузиастов:

от! – во! – РИ!.. потихО! – ньку!.. – калИт! – кУ!

(клац)

от! – во! – РИ!.. потихО! – ньку!.. – калИт! – кУ!

(клац)

от! – во! – РИ!...................................

Василий Антонович бросил петь и ревел, и выл, и метался из стороны в сторону, всё круша на своём пути: он искал и никак не мог, оборвал провода и нити, прилипшие паутиной, разбил какие-то вазы, графины, ещё неведомо что, он особо в подробностях не рассматривал; его неодолимой силой отбрасывало в коридоры какие-то узкие, непроходимые, словно норы, – он из них выбирался и заново рвался искать, и делался всё безумнее, всё суматошней от страха, что не успеет вовремя, что случится конфуз и лужа… увидел внизу вдруг ночной детский синий горшок с красно-жёлтым цветочком на криво приподнятой крышке, нацелился пнуть ногой и сообразил вдруг, что можно туда отлить, сразу здесь, не искать, – спокойно и с удовольствием… поднял крышку и радостно выдохнул, потянулся штаны расстегнуть, а в горшке этом, прямо внутри, оказался опутанный весь проводами какими-то разноцветными патефон, и пластинка подпрыгивала, и калитка… всё эта калитка, калитка чёртова!.. он даже задумываться не стал, как в таком мелком крохотном детском горшочке вмещается вдруг и пластинка, и патефон с проводами, и разлапистый хобот его трубы с разверстой полостью раковины, – он бросился на пол, упал на колени перед горшком, протянул руку и ос-то-ро-о-жно, дышать опасаясь вслух, надавил на головку – слегка, чтобы музыка продолжалась и песня была допета вся полностью до конца, как положено –

«Отвори-и… потихо-оньку… калитку-у…»

и едва отзвучало последнее это «у-уу», в патефоне раздался щелчок, провода заискрили, задёргались, словно черви в последней судороге, в конвульсивной слепой агонии, и Василий Антоныч увидел на красной наклейке винила жёлтые цифры, менявшиеся с адской скоростью: 00.06, 00.05, 00.04… и на них уставился, как на чудо, и оцепенел завороженно, а потом была яркая белая смертоносная вспышка, она вывернула наизнанку глаза его и вспорола их, и он дальше не видел – ни красно-рыжего света, затмившего всё вокруг, ни чёрно-бурых пятен, образовавшихся позже, позже, уже в руинах… он не слышал трубного грохота, разорвавшего барабанные перепонки его ушей и пронзившего печень и селезёнку и сердце и, кажется, мочевой пузырь, а потом не почувствовал он потока взрывной волны, разметавшего в клочья всё: всё, что было здесь, и – всё, что было не здесь… не здесь… он не знал, что теперь – тишина, что музыка кончилась, что пластинка раскрошена в пыль, патефон догорел до пепла, и нигде ничей голос уже не дрожит, сбиваясь неверно и тщательно выводя несбывшуюся до конца мелодию робкой чудной призывной песни:

«Отвори-и… потихо-оньку… кали-итку-у…»

ДУСЬКА

(из кучки «Истории Косолапова»)

– Ну, это ты, шуруп, старика ува-аажил! Водовку на жарище никак, а пивко в самый раз! С городу вёз? Ну шуру-ууп! Варит котелок-то, поди. Сображаишь! – удовлетворённо осклабясь, Матвеич рассматривал запотевшие ледяные бутылки. – А цветы – вон. Бери, скоко хошь. Токо сам нарежь, я не сойду – шибко жарко!

Недолго поколебавшись, он сунул четыре бутылки в раздолбанный холодильник, оставшуюся с бодрым грохотом утвердил на столе.

– Ну, давай, шуруп!

К этому я был готов, хотя время уже поджимало.

– Ну, блин горелый, тара закончилась! Что делать-то, а, шуруп?

Матвеич искательно переводил глаза с одного кухонного предмета на следующий. Взгляд его стал беспомощным, детским, губы капризно топорщились.

– Глаха, старая лошадь! В огороде всё возится, всё навозится. Нет чтоб, дура, посуду помыть. А она свои грядки всё ковыряет… Коза конопатая! Э-эй! – заорал он в открытое настежь окно.

Прислушался, махнул рукой.

– Ну её к бису… Ду-уура! – крикнул он ещё на всякий случай, затем обернулся ко мне:

– Щас чего-нибудь поднатужим. Щас мы ей…

– Матвеич, а может я это… пока… за цветами схожу?

– Сиди! Твои ландыши вон, не сбегут! Прежде времени резать нельзя. Завянут. Шуруп ты шуруп…

Матвеич нагнулся, что-то внизу рассматривая. Разочарованно харкнул в угол и наподдал ногой по какой-то окаменелой лепёшке грязно-тёмного цвета. Та пролетела по кухне, ударилась о холодильник и замерла на полу.

– Д-ду-ра бисова!

Я сидел и покорно ждал. Цветы мне нужны были позарез. Через пару часов на дачу пожалует Дина, а у меня не валялся конь. Хотя – как раз конь и валялся. Четыре коня. Друзья заезжали отметить… не помню что. А с Диной у нас отношения и без того теперь нестабильные. Сложные. Нерегулярные. Кое-какские. Всё, по ходу, летит к чертям. А что делать, ведь я в полном смысле «не соответствую». Дина ждёт, что я сделаюсь гением. Как Довлатов. Или как Стивен Кинг. Напишу наконец бестселлер, побью рейтинги, срежу бабла и стану вести соответствующий образ жизни. Со мной ей не стыдно тогда будет шляться по модным тусовкам. Она станет мною гордиться. Прекратит флиртовать в сети, превратится в покладистую, заботливую супругу и научится наконец нормально готовить борщ.

Сейчас я сидел на даче именно для грядущего. Дина потребовала, чтобы я ненадолго отвлёкся от главного своего бестселлера, и быстренько так, играючи, написал что-нибудь лирическое. О ней. И чтобы посвятил ей официально. Как Блок – Зинаиде Гиппиус. Или Пушкин – Анне Петровне Керн. Я забросил «бестселлер» и провёл две недели в поисках сюжета и жанра. То есть, в самой приятной праздности. Ничего лирического не явилось. Зато я с какого-то перепугу накропал макабрическую новеллу об одном стеклодуве, который решил расчленить жену, и ему это, в общем-то, удалось – ну там, с некоторыми непредвиденными издержками. Рассказ вышел лёгким и благозвучным, но слишком жизнеутверждающим. Я ещё не решил, стоит ли именно этот рассказ посвящать моей бедной Дине. И вообще ей рассказ показывать. Нет, сегодня я как-нибудь продержусь, а наутро, скорее всего, ознакомлю. У меня – недержание. А у Дины всегда с чувством юмора был порядок. Может, ей и достаточно будет рассказа, чтобы увериться в том, что я сущий гений, бестселлер не за горами, и всё такое…

Матвеич нашёл наконец подходящую тару: две кружки без ручек, зато с поучительными рисунками. На моей кружке было написано: «Статен телом, а хорош ли делом?» И был намалёван оранжевым добрый молодец, стилизованный под С. Есенина, с чубчиком и смазливой мордашкой. В руке этот франт держал овальное зеркальце; зеркальце, в свою очередь, отражало довольную глуповатую его рожу, сквозь которую, если долго смотреть, угадывалась неприглядная скверная сущность. Всякому, ясен пень, становилось понятно, что авторы кружки намекают на то, что делом красавец хорош быть никак не может, ну вот никак…

Чего проще – откупорить пару бутылок, и – из горла?

Нет. Матвеича я знал давно. И нисколько не заблуждался насчёт его гостеприимства: тару искал он вовсе не из приличий – он просто не собирался откупоривать две бутылки вместо одной.

Да, Матвеича я знал давно. С голожопого детства, когда я таскал с его огорода клубнику, горох и яблоки. А он обзывал меня, как и всех пацанов, шурупом. Так оно до сих пор и есть. Не требовать же переименования? Матвеич бы вряд ли понял.

– Чё, шуруп, Димку-то моего часто в городе видишь? Говорят, он поднялся. Плотвушку в бассейне разводит. Звал нас с Глахой гостить позапрошлый год, всё никак чё-то не соберёмся…

Перетёрли о Димке. Я поведал Матвеичу массу приятных фактов из жизни его внука: как он круто возрос, как удачно женился, как занимается благотворительностью и воспитывает детей, ну и всё в таком духе. Не говорить же, что Димка вконец сторчался, что связался с криминалитетом, что жена от него ушла ещё год назад, а если кого он разводит в своём бассейне, так – бальзаковских бизнесвуменов. И разводит, опять же, на бабки.

– Чё, шуруп, пепельницу тебе?

Заметил ведь, старый хрен: пепел стряхивать было некуда, я готов был уже «по рассеянности» незаметно его уронить в тарелку или на стол.

Матвеич, надменно задрав лицо и высокомерно прищурясь, озирался вокруг.

– Где она, эта бисова… Дуська!

Он нагнулся, пошарил по полу и поставил на стол что-то чёрное, круглое, похожее на перевёрнутую суповую тарелку. Это чудо чугунной керамики Матвеич недавно в сердцах отфутболивал к холодильнику. А оно уже вдруг оказалось здесь…

– Во! Сюда и тряси! Удобная херь!

Из запаянной этой «тарелки» равномерно торчали морщатистые штуковины. Какие-то кочки замысловатые, бугорки. Разъяснять их подробнее я не стал – мне не всё равно?

– А чинарик туда и пихай, прям туда! И гаси об её по ходу. У ей там и дырки спицальные!

По примеру хозяина я стал тыкать бычок вовнутрь, недоумевая, откуда там могут быть дырки. Одна «кочка» вдруг дрогнула и шевельнулась. Зашевелились и остальные штуковины. Я в испуге отдёрнул руку: чур меня! Видимо, от жары… и похмелье… не ел ничего… почти…

– Не боись, она не кусачая! Дуська-а! – позвал кого-то Матвеич, с умилением глядя на пепельницу. И потыкал в неё дымящейся сигаретой.

Мама! Мне в пору было улечься где-нибудь в тишине с мокрой тряпкой вокруг башки: мало того, что штуковины шевелились, из-под грязной «тарелки» высунулась настоящая лысая маленькая головка! Морщатистая, сероватая. И с глазами. Глаза эти проникновенно уставились на меня. Я заёрзал на стуле, не зная, что с этим делать, и как вообще…

Матвеич меня, по всему, срисовал, и развеселился пуще:

– Это ж – Дуська, шуруп! Не боись! Она – эта, ну как её… Чирупаха!

Слава тебе…

Черепаха. Перевёрнутая вверх ногами.

Просто-напросто черепаха.

– Ну и шуточки у тебя, Пётр Матвеич! – я закурил, попутно приглядывая, куда бы теперь валить пепел.

– А чё шуточки? Чирупаха как чирупаха. Не гляди, что не шибко красивая. В гудрон уронилась… случайно. А так была справная чирупаха. Да и щас – будь здоров. Вроде тихо ползёт, а забудешь глядеть за ей – рраз! – и  нет нигде!.. Мы, вишь, шуруп, к ей снурок привязали. Чтоб видать её, Дуську, было. А то заползёт в огород, собака, а в траве её хер нашаришь. А снурок волокётся за ей навроде хвоста, вот и видно её по ему… Где снурок-то я дел? Я щас… Вишь, в дому она нынче была, я и снял, чтоб не путался под ногами. Шибко я об него навернулся надысь…

Матвеич вертел в руках белый некогда телефонный шнур с болтавшейся на конце трубкой. А потом прицепил его к черепахе обычным рыболовецким крючком. Мне стало нехорошо.

– Матвеич, ты за ногу её, что ли? Или… или за хвост?

– Не ссы, шуруп! Всё путём! Я Дуське давно уже дырку проделал, там, в ейном костяном черепе. Ей не больно, оно ей как нокоть обстричь, этот череп. А она молодая ещё, в смысле, Дуська. Они ведь по триста лет живут. А ей ещё четвертной не справили…

Дуська устало и мудро глядела блестящими неподвижными бусинами. Мне казалось, она втихомолку беззвучно плачет.

– Откуда она у тебя взялась? – спросил я, отвлекаясь от Дуськи. Я не мог смотреть долго в её глаза. Было тяжко, нехорошо. Как-то не по себе, в общем. Странное ощущение.

– Да чучмек тут один, из беженцев, приволок. Колодец у них на окраине не работает, так они у нас воду берут. Вот он и приволок, как приехал. Чирупаху, муки, каменьев бабе на бусы каких-то… Шаль, тоже Глахе, цветистый, узорный такой, размашистый. А мне – тибютейку да тапки смешные носастые. Урюку ещё приволок два мешка сушёного. Ещё всякой хрени, уж и не помню. Не хотел я его обирать, так он, урюк, испужался, что воду не дам ему брать: на коленях заполз, заплакал. Глаха тут подоспела, не разобрала, дура-баба, делов, да как даст мне ухватом по маковке. Что, мол, людей забижаешь, да ещё беженцев. Чучмек-то от Глахи едва чуть со страху не помер. Ну, потом пообвыкся, теперь уже наш стал мужик. Я его и не разобрал, как звать, зову просто, по-нашему, мол, Казбек. Папиросы ещё такие…

Дуська никак всё не закрывала глаза и смотрела. И глаза её плакали и блестели. А слёз не было, слёзы не капали. Она была очень умная, это сразу стало понятно. Вот только…

– Так ты чё, шуруп, бабе своей цветов хотел? Ну, ступай, ломай, режь, сколько надо. Мне они ни к чему. Да и Глахе моей ни к жопе. Так растут, не пойми чего содит…

Пиво кончилось, и Матвеич заторопил меня. Мне и самому давно стоило поспешить.

От Матвеича я как невеста шёл – весь в цветах. Или как придурок. В гладиолусах, розах, герберах, ещё там каких-то ромашках… как их там… На такую добычу я не рассчитывал, правда. Не ожидал от Матвеича. Ну так вот. Шёл в цветах, а думал о «чирупахе». Почему-то её никаким сквозняком из дырявой моей башки не выветривало, ну никак… 

*    *    *

Дина приехала вовремя: не раньше, не позже – как надо. Я всё успел. Букеты повсюду расставил. Закуски соорудил, вино там, на стол накрыл. Пол подмёл и протёр. Стол рабочий оформил осмысленным творческим беспорядком: бумага исписанная с перечёркнутым текстом, ручки, карандаши. Будто не отрываясь писал до последнего мига.

Началось всё прекрасно: Дина не придиралась и не капризничала. Сходили на реку, искупались, высохли у костра, посидели. Вернулись домой – отмечать, кстати, мой день рождения. Мне исполнилось тридцать три. Дина сказала речь – что-то про год свершений и время самообретения. Выразила по ходу надежды на всякие разные перспективы, уверяла, что ценит меня и верит в моё как бы предназначение, обещала, что будет ждать и разделит со мной кучу немилосердных пакостей со стороны завистников, заведомо ею уже предусмотренных…

Дина выглядела счастливой. Взволнованной такой, радостной, словно вправду…

А я…

Со мной ничего вдруг не происходило. Я смотрел на неё безучастнее, чем в телевизор. Слушал, тупо кивал, соглашаясь со всем этим бредом. И если бы я вдруг задумался, а люблю ли я Дину по-прежнему… Я не задумался. Мне было всё равно. И бравурные Динкины планы, и высокопарные речи, и весь её оптимистический шлак – всё это навевало тоску. Скучным, глупым, не важным сделалось вдруг всё вокруг. Так всё это и шло, и катилось. А потом моя худенькая, персональная, крошечная печаль обернулась вселенской тоскою и застила всё, что ещё оставалось поблизости…

А Дина как раз в это время полезла ко мне, принялась раздевать, что-то там такое нашептывать. Ну не знала о том, что – тоска. Не чувствовала. У неё было всё окей. Ей достаточно было поверить в какое-то там моё «завтра», в мои рейтинги, брифинги и бестселлеры. Вот она меня и раздевала, от меня унесённая грёзами. А что – я? У меня тоска. И в глазах, и в башке, и – по телу…  и в сердце тоска, и в печёнках, и… Да везде!

Тут и Дина почувствовала не то: отодвинулась, лезть перестала, смотрит во все глаза.

И тогда я вдруг понял, в чём дело. Меня словно шарахнуло: черепаха! Ну эта… матвеичева, та, – Дуська. Я её даже видел отчётливо – вместо Дины. И вместо всего вокруг. Яснее, чем там, – без кухонной утвари, без Матвеича, без шнура идиотского. Она стала огромная, как материк… как планета,– сама по себе, единственная. Увеличенная, подробная Дуська с безднами чёрных глаз, в которых – печаль и боль, и безвыходная, не нужная никому, непонятная её мудрость, и – слёзы, которые никогда не капают, не льются и не стекают. Застывшие, неподвижные слёзы. Которые никуда не деваются – не уходят, с глаз не исчезают. Но и не высыхают, нет…

Не знаю, что там случилось с Диной, – не помню, да и не видел. Как-то обрывочно вдруг дошло до меня, докатилось, что Дина в истерике, обзывает козлом, импотентом, кретином, бесчувственным пнём, алкашом, неудачником, бездарем, лузером, кровососом, мудилой и долбоёбом. Но это всё – где-то за кадром, вне: что-то лишнее, гулкое и – пустое.

Пустое. Как звон… который… где он…

Как уснули, не помню я совершенно. Похоже, что каждый спал при своём и сам по себе: я – на жёсткой кушетке, без одеяла, одетый. Дина… Дина – не знаю, где, я не видел.

Утром Дина меня разбудила поспешным сухим поцелуем и сразу ушла на кухню, давая мне время одуматься, вспомнить и предпринять. Я лежал и курил, ни о чём не желая помнить. Мне было тоскливо и тошно. И очень плохо. Словно я кого-то подвёл и бросил в горах одного, без водки, без сигарет, без спичек и альпенштока. О Дуське тогда я не вспомнил. Только вечером, после всего…

Мы вели себя, словно не произошло ничего такого. Дина ждала чего-то. Мне было всё равно. Под этим предлогом я налакался пива. Нездоровое мрачное возбуждение повергло меня в мазохический нарциссизм. Я прочёл Дине свой рассказ, посвятив его ей. О стеклодуве, который членил жену. Потому что однажды по телевизору упомянутый стеклодув встретил фильм про красивого парня с красивой бензопилой. Его очень любили женщины, этого парня, и всё время к нему тянулись. Из-за этой бензопилы. И проблем у них больше не было…

Вот тогда Дина и взорвалась обличительным негодующим фейерверком. А потом умчалась на станцию – в город, на электричку. Провожать я её не стал: воспрепятствовала тоска – густая, чудовищная и вязкая, всё никак не желавшая воплотиться в лучистую светлую грусть или призрачную надежду, или, чёрт бы её побрал, вдохновенную творческую печаль.

Только к вечеру, на закате, у притихшей гладкой реки, я понял, что надо делать. И тоска моя нехотя, неохотно разомкнула свои настырные хваткие клешни, исторгая меня из пучин безобразного адова мрака. И была впереди вся ночь – строить планы, обдумывать, уповать…

*    *    *

Наутро настал понедельник. Лёгкий, солнечный, бодрый – такой, как надо.

Спал я пару часов: уснул на рассвете, поднялся ни свет, ни заря, и настроен был очень решительно – пёр как танк. Но сразу ввалиться к Матвеичу и попасть под горячую руку ему или бабе Глаше как-то не улыбалось. Прежде чем выходить, я перевернул весь дом, разыскивая варианты обмена. Затронуть Матвеича за живое мог любой пустячок, и я должен быть готов. Для начала, конечно, наличные, – это самый реальный шанс.

Матвеича я высматривал сквозь дощатый забор: важно было застать его одного и в хорошем расположении духа. Наконец показалось мне, что пора: Матвеич, в трусах и в валенках, выбрался на крыльцо и кротко уставился в небо. Он не харкал по сторонам, не бранился на мух и поленницу, не сбросил с крыльца обычным пинком под зад кота Хрящика, не пулял в толкущихся во дворе гусей косточками от слив, не дразнил индюка, тыча издали удочкой с красным, нацепленным как наживка, носком… Матвеич сейчас, по всему, находился в гармонии с миром, чем я и поспешил воспользоваться.

Он слушал вроде нормально, но глядел виновато вниз, пряча выцветшие пустые глазёнки.

– Извиняй, шуруп. Рад бы тебе её, Дуську мою, отдать. Только нету её! Нету Дуськи-и…

Он рукой растирал глаза. Но я знал Матвеича с детства.

– Что с ней? Матвеич, давай не тяни!

Оказалось, вчера, ещё днём, Матвеич, «не инача с дуру», проиграл «чирупаху» приятелю своему, такому же прохиндею, Тарасычу. Эти два обалдуя поспорили, заметит или не заметит сослепу Глаха, то есть, баба Глаша, жена Матвеича, если в баню, где она парилась, тихонечко запустить козу…

  – А Глаха не токмо заметила, а выбежала из байни, да как нас с Тарасычем отходила кипучим злым веником. Орала, что, мол, козу погубить задумали. Знамо дело, баба она и есть дура-баба! Коза конопатая! И Дуську пришлось из-за дуры её отдать. Уговор пуще денег. Хорошая она, Дуська, была. Как живая! Не мяучила, не кукарекала, не мычала, как эти все… Ходит только, бывало, да глазкам своим поглядыват! Ажно жалко!

Матвеич опять вроде начал искусно слезиться, но я за него совершенно не беспокоился. У Матвеича я узнал, где живёт его этот Тарасыч, и спросил напоследок:

- Матвеич, вот честно скажи: он отдаст? Ясно, не за бесплатно. Отдаст?

– А чё не отдать? Рублёв за пятьсот отдаст. И за триста, может, отдаст. Пензия у его маленькая. Токмо ты, шуруп, погоди, не спеши пока. Он ещё ей не это… Ну, не натешился… Тоись, не надоела она ему, Дуська, ещё. Вот надоест ему чирупаху дрочить, так отдаст. Рублёв за семьсот, аль за тыщу. А ещё – ты приди к нему с водовкой под вечерок, да сиди с ним, пока раздобреет. Он тогда и за так отдаст. Токмо будет не помнить назавтра…

Не дослушав, я ломанулся к Тарасычу – не ждать же, пока этот дикий глумливый упырь «натешится чирупахой».

Вслед мне вдруг заорал Матвеич:

– Стой, шуруп, погоди!

Я вернулся.

– Во чего вспомнил! Гляди! У Казбека-то этого много таких чирупаков привезено! Ты к Тарасычу-то не иди, а иди прям к Казбеку, вон дом, на конце, напротив столба, где забор жёлтым цыетом. У него должно были остаться, он не всех раздал, – ты поди! Там – хорошие, чистые, свежие! Как младенчики розовы!

Я поблагодарил Матвеича, но другие меня не интересовали. Не они были мне нужны. Я хотел только Дуську. И всё. Никаких этих розовых чистых и свежих младенчиков.

*    *    *

Тарасыча я обнаружил за домом, у недостроенного кривого сарайчика. Он с остервенением колотил по гвоздю, закрепляя хилые доски. Хмуро коротко глянул в ответ на моё приветствие и продолжил терзать непослушный огромный гвоздь. Бил он не молотком, а странным округлым камнем, похожим на суповую тарелку.

Чёрт! Чёрт! – я узнал эту «суповую тарелку» и заторопился действовать.

– Тарасыч, что за черепаху возьмёшь? Денег надо? – громко проговорил я, обходя его и оказываясь к нему лицом.

– За чего? – Тарасыч остановился, переводя свой насупленный мрачный взгляд с меня на гвоздь и обратно.

– Вот, – кивнул я на правую его руку, отведённую для размаха. – За… Короче, за черепаху, которую ты вчера у Матвеича…

– А-а, за эту… блядину, – задумчиво протянул Тарасыч и – забыл обо мне, хлопая дуськиным панцирем по гвоздю.

Я решил, что Тарасыч не понял.

– Тарасыч, нужна тебе черепаха? Отдай её! Чем угодно тебе возмещу! Отдашь?

– Да на кой она мне сдалась, пиз-зда костяная?! – Тарасыч вдруг разъярился. – Ни хера не стучит, пиз-зда! Вишь, сарай надо делать, а эта п-пиззда не работает! Проминается под гвоздями, и всё! А гвоздь не идёт никуда. У-у, пизззда костяная!

Тарасыч рассерженно бросил Дуську об стену сарая – силы не пожалел. Во мне всё похолодело и съёжилось.

– Тарасыч, за сколько отдашь? Сейчас! – в другой раз я бы интеллигентно мялся, но сегодня не тот был день.

Тарасыч поддел мою Дуську ногой и шарахнул её об стену. Отлетев от стены, Дуська тут же вернулась ровно на то же место, где была прежде.

– Видал?! – гордо выпрямился Тарасыч, щуря тёмные глазки под кустистыми, нависающими, как овраги, бровями. – Чуешь, какая п-пиззда живучая?!

– Супер, – выговорил я, едва сдерживаясь: ещё миг, и я бы наддал старику как следует…

– Тарасыч, она мне вот так нужна! Выручай! – пошёл я другим путём – путём братства, поддержки и понимания.

– Раз нужна, забирай, – равнодушно ответил Тарасыч.

Я нагнулся было за Дуськой – чтоб она ещё раз не брякнулась о сарай, но Тарасыч добавил:

– Потом. Тащи молоток и пилу. Степанычу проиграл всё на той неделе. И гвоздей захвати, кончаются. И водовки пару литров – обмыть. Чтоб она, в смысле, эта пизда костяная, носилась дольше.

– Может, это… возьмёшь деньгами? – неуверенно попытался я.

– Не-е, – твёрдо и даже строго отверг непреклонный Тарасыч. – Я друзьями, пацан, не торгую!

Я помчался – очертя голову, со всех ног, пуще ветра…

А толку-то? Всё равно кучу времени потерял: то не мог найти ключ от сарая, то пришлось взламывать гараж, потому что в сарае ничего, кроме лодки и удочек, не было, а ключи все нормальные, связка, остались в городе, а когда наконец я попал в гараж, вырубили свет, и я, мокрый весь, взмыленный, нервный, шарился в темноте, наощупь…

Молоток так и не нашёл. Плюнул, всё покидал в рюкзак и помчался за «водовкой». По пути одолжил молоток у Матвеича, забив на последствия: как-нибудь потом выкручусь.

Когда я вернулся к Тарасычу, тот, развалившись в тени за крыльцом, благодушно курил. Возле него стояла на три четверти опустошённая полторашка «столичной». В траве чуть поодаль валялся надкушенный огурец, обёртка от «сникерса» и гора апельсиновых корок.

Отчего-то я сразу почуял неладное.

– Э, Микола Тарасыч, чего это? – с полным правом наехал я.

– А чего? – удивился он, дружелюбно мне улыбаясь. – Прошу к столу, гость дорогой! Надо нам с тобой это, как его… чтоб холера её подрала! У-у, пизда костяная!

– Тарасыч, где черепаха? – я успел осмотреться, но Дуськи нигде не увидел.

– А-а, пиз-ззда костяная! Ужо тебе, падла глазастая! – погрозил он кому-то вверху, под крышей, и рассерженно перевёл мутный взгляд на меня. – Она, падла, меня! – кусила! За палец кусила, пиззда! Во, гляди! – он вытянул мне под нос указательный палец, изрядно распухший, с уже посиневшим ногтем, и жалобно, плачущим голосёнкой запричитал:

– Матвеич подвёл, подлец, – говорил, не кусастая! Во тебе – не кусастая! Падла! Пиззда черепастая! Глянь, как кусила, змея! До крови!..

Кое-как удалось мне пробиться-таки к Тарасычу и узнать, что кусачую «чирупаху» он за двести рублей и бутылку отдал дачнику Громову, для сыночка.

– А малец – сволочь пакостная, хоть и мелкий! Вот и пусь покусает его! Он, малец этот, редкая падла растёт! Хорошо, за забором его всегда держат, не пускают. И пускай теперь эта пизда костяная его…

– Что ж ты парил, Тарасыч? Друзей, мол, не продают!

– То – друзей! А то – мунданожка кусачая!.. Во! Во!.. Вон она, падла! – Тарасыч азартно вскочил. – Вернулась, пизда костяная! На крышу залезла! Щас прыгнет, ей-ей, она прыгает! – вращая глазами, он левой рукой тряс, указывая наверх, в тёмный угол под крышею. Другой рукой он подхватил бутылку и ею творил «крестное знамение», не забывая «святой водою» побрызгивать себе в рот.

Под крышей, в углу, никого абсолютно не было. Ни пустяшного паучка. Зато налицо обнаружилась белая, как решил я, горячка. В её стадиях я не вполне компетентен, поэтому поспешил из Тарасыча вытрясти адрес дачника Громова. Оказалось, всё очень просто: крыша громовской трёхэтажной дачи прекрасно видна была и отсюда.

Подхватив бесполезный теперь инвентарь, я кинулся дальше. Отчего-то я понимал: останавливаться нельзя, иначе засомневаюсь, испугаюсь и отступлюсь. Потому что дачника Громова мне взять совершенно нечем. Всё равно – направлялся туда. Мужественно и дерзновенно. Как лихой, контуженный на всю голову сумасшедший солдат. Нет, как целая армия. С конницей, танками, огнемётами. И – бронетранспортёрами. А вслед мне глядели тысячи женских глаз – с надеждой, но не без затаённой жалости…

*    *    *

Мне повезло: когда я приближался к пафосной дачке Громова, скрытой жутким кирпичным забором с островерхими башенками, из ворот её выехал чёрный «джип» и остановился. Из машины выпал мужик, высокий и плотный, всклокоченный, деловой. Он запросто поднырнул под машину и наглухо там застрял. Чего только я не подумал в адрес дачника Громова, но тут появился ещё один – бледноватый, плюгавый, в костюмчике. По костюмчику я и определил, кто здесь Громов, а кто – так, при нём. Маячить без дела выглядело не очень, надо было скорее действовать, пока не отпустил кураж.

Для начала я извинился и спросил у плюгавого: это не он ли случайно товарищ Громов. Тот оглядел меня вопиюще и плюнул краткое «да». Затем, как я и рассчитывал, сухо поинтересовался: в чём дело? Я, излишне злоупотребляя вежливыми оборотами, объяснил ему про черепаху, при этом успел краем глаза увидеть Дуську – ею как раз прямо у ворот занимался откормленный идиот лет семи. Он красил её в ярко-розовый безобразный цвет огромной, несоразмерной ему настоящей малярной кистью…

Тут Громов как раз сказал, что ничем мне помочь не может: черепаху купили для сына с благородной и воспитательной целью – чтобы тот мог плотнее общаться с живой природой. Я тогда намекнул, что сыночек его как раз в данный миг губит эту «живую природу» вредной масляной ядовитой краской. Папа Громов ответил, что это всего лишь водоэмульсионка, потому что животное выглядит непрезентабельно и антисанитарно, а теперь его будет видно издалека.

Мы с ним подискутировали, в результате чего я был вынужден всё же порекомендовать громовскому мальчику анаконду, гиену или аллигатора и, выразив трепетную надежду, что лишь при таком раскладе «живая природа» не пострадает, двинулся восвояси.

Я шёл и думал о Дуське.

Чувствовал я себя гадко.

По пути завернул к Матвеичу и вернул молоток. От сочувствующих расспросов удрал: не сейчас, в другой раз… когда-нибудь… 

А потом, стоя на перекрёстке и обдумывая, куда б двинуться, я вдруг снова увидел знакомый «джип» – он стремительно удалялся в направлении трассы и города.

Бодрость духа вернулась ко мне: не время ещё сдаваться! Бросив дома рюкзак, я помчался к высотной даче. Лестницу я прихватил поблизости, у Тарасыча: тот храпел, завалившись в траву, и любому было понятно, что всем своим видом он меня так и просит, так и умоляет забрать у него… Ага, и не только лестницу, – всё, что мне только будет нужно.

Лестницу я пристроил в тени, за густыми деревьями, так, что с улицы меня видно не было. Далеко в глубине двора залаяли псы, но вскоре затихли. Я влез на забор и устроился поудобнее. План уже был готов – несложный и действенный. Наконец появилось главное действующее лицо. То есть, брюхо. Правда, в сопровождении непредусмотренной мною няньки. Дуська моя уже, видимо, совсем высохла, потому как пузан развлекался теперь иначе: он сбивал ярко-розовой Дуськой с деревьев незрелые яблоки. Мне везло, несказанно везло! – он двигался в мою сторону, и всё ближе и ближе…

Только вот – что мне делать с нянькой?

Проблема решилась сама собой. Вернее, её устранил пузан. С радостным хохотком, похрюкивая как весенний секач, мальчик резко, с размаху, швырнул мою бедную Дуську прямо в голову чуть поотставшей усталой няньки. Может, нянька того и стоила, я не знаю. Голос был у неё уж точно невыносимый – она долго ещё визжала и верещала, а потом, спохватившись, натянуто заулыбалась, как ни в чём ни бывало. Пузан тогда отошёл подальше и повторил. Нянька, к счастью, не пострадала – она как раз наклонилась поднять упавшую книгу. Злой поганец насупился и завыл. Тогда она показала рукой на яблони, что-то, видимо, соблазнительное ему нашёптывая. Пузан успокоился и окончательно пристрастился к яблокам. Я решил, что нянька ему велела сбить все яблоки с этих деревьев. На её месте я б так и поступил, если бы захотел отдохнуть или отлучиться с работы.

Убедившись, что подопечный её надолго и прочно пристроен, нянька ушла подальше и залезла с книжкой в гамак. А я стал привлекать внимание жуткого мальчика: посвистел соловьём и малиновкой, помяукал котом, ухнул филином, даже львом порычал и слоном. Когда этот бандит наконец приблизился, я безмолвно стал строить рожи – отборные, неповторимые, можно даже сказать, заветные. Их никто не мог, кроме меня…

Пузан зачарованно замер. Не упуская инициативы, я принялся жонглировать яблоками – их сорвал я заранее, собираясь, как вариант, запустить в толстокожего истязателя. Яблоки не впечатлили. Он надулся и произнёс:

– Зато у меня чирейпаха летучая!

– Врёшь! – презрительно бросил я.

– Гляди! – крикнул он и метнул Дуську в ближнюю яблоню.

– Ну и что? – усмехнулся я, когда он вернулся обратно, небрежно засунув Дуську под мышку. – Так может любой дурак. А можешь ты этой штуковиной, – я кивнул на розовую «тарелку», – сбить меня? Насовсем? Чтобы я, например, с забора упал? Спорим, ты даже не попадёшь? А, мазила?

– На что? – деловито осведомился пузан. – На что спорим?

– Вот, – я помахал в воздухе новенькой «пятихаткой». – А что у тебя?

– У меня тоже… есть…

Он сунул руку в карман бермудов и вынул точно такую же, только мятую. Попутно в траву из его кармана небрежно посыпались прочие деньги – серые, зеленоватые, даже красные. Я запаниковал: теперь всё могло не сложиться!

– Всё равно у тебя не получится, – буркнул я: надежды на материальную заинтересованность не оправдались, оставалось рассчитывать на азарт. – Ну давай, попытайся, мазила! Ты меня даже не зацепишь! Косой!

Пузан приноравливался для броска.

Я напрягся: если я упущу сейчас Дуську, второго шанса может не предоставиться.

Коварный пузан даже и не подумал предупредить меня: розовая «чирейпаха» просвистела через забор, царапнув слегка моё ухо, врезалась в ветки дерева и – отправилась прямиком вниз. Я крикнул:

– Сейчас я её найду! – и спрыгнул.

Всё. Неужели – всё? Взять Дуську, сложить и устроить подмышкой лестницу, и – ломиться скорее отсюда тайными огородными тропами!

Никого – ни дачников, ни аборигенов – навстречу мне не попалось. Ещё бы: июль, солнце, пекло – не продохнуть, пыль, плюс тридцать семь в тени…

В минусе нынче остался лишь мелкий садист. Его оглушительный рёв слышен был даже во дворе у Тарасыча: я как раз забежал возвратить старикану лестницу.

*    *    *

Моя Дуська теперь была дома. Со мной. Как ни странно, она оказалась вполне в порядке. Поела и попила молока.

А потом я её оттирал бензином и ацетоном, устраняя следы её прошлых кошмарных жизней.

Уложив Дуську спать в просторную обувную коробку из-под «доктор-мартинсов», я вышел во двор и набрал побольше травы. Странная мысль вдруг явилась мне: я подумал, что нынешний день, пожалуй, был самым осмысленным, самым полным и самым нужным за всю мою тридцатитрёхлетнюю жизнь. День был прожит не зря. Сам я словно родился заново. Хотелось всё-всё послать к чёрту и совершать подвиги. Да хотя бы спасать животных, маленьких и беззащитных. Или ещё там кого-нибудь, кто нуждается в срочном спасении.

На даче я оставаться не мог. Дело даже не в том, что папаша Громов здесь может нас найти, а в том, что мне срочно приспичило полностью изменить свою жизнь. Я даже готов был немедленно написать бестселлер… 

Мы с Дуськой успели как раз на последнюю электричку. В дороге она не спала – высунув из-под панциря голову, изумленно разглядывала мои руки. Привыкает, решил себе я и обрадовался. Мне казалось, она полюбит меня. Я очень на это надеялся.

*    *    *

Когда я проснулся, Дуська беззвучно ползала по квартире. Я дал ей поесть и ушёл в редакцию за халтуркой. На обратном пути купил свежей моркови и щавеля. А затем меня ждал сюрприз: я не смог отпереть дверь ключом и понял, что Дина вернулась – скорее всего, мириться.

«Во попёрло!» – подумал я, нажимая кнопку звонка. Дина тотчас открыла – ждала меня. В прихожей она захотела немедля упрочить наш хрупкий мир, но я устремился к Дуське: надо было их познакомить…

Что за нафиг? В углу у окна – никакой обувной коробки! Не было вдруг и Дуськиного гнезда из душистой дачной травы…

– Кого потерял, Косолапов? – Дина стояла уже у меня за спиной – нежная, шаловливая.

– Ты куда дела Дуську? – меня терзали предчувствия. – Черепаху мою… Куда? Дин, ты слышишь?

– Не ори на меня! – Дина обиженно дёрнула тощим плечиком. – Между прочим, ты знаешь, что от черепах нереально воняет? Хуже чем от котов и собак. Говорят, что они…

– Где Дуська?! Куда ты её засунула? – я уже нёсся в кухню, по пути осматривая коридор и распахивая все двери …

– Успокойся. Её уже нет, – Дина сзади пыталась обнять меня.

Я взбесился, и даже Дина сумела это почувствовать. Она, торопясь, объяснила мне, что – ничего страшного, черепаха попала в хорошие добрые руки, о ней позаботятся лучше, чем я, потому что я и о себе не могу позаботиться, даже часто поесть забываю, а ей надо корм постоянно менять, следить за туалетом, выгуливать…

Тут я заорал, чтоб она говорила скорее адрес, а всё остальное засунула себе в задницу. Дина поджала губы и долго молчала, пока я снова не заорал. Медленно и подробно она стала рассказывать, что зашла час назад моя старая собутыльница Лёлька, фотограф, – мы с ней, было время, работали в паре в одном изданьице. Теперь она забежала насчёт какого-то сверхсекретного интервью с каким-то весьма известным в узких кругах Костей Лобстером…

Я уже набирал номер и одновременно выговаривал Дине:

– Как ты могла?! На каком основании ты перемещаешь предметы в моём доме? Где коробка? Она же её пропьёт! Она же отдаст мою Дуську по пьяни кому угодно! Неизвестно кому! И потом концов не найдёшь! И вообще, никогда! Ничего! У меня! В квартире! Не трогай!!

Дина внимательно, неподвижно изучала меня недобрым холодным взглядом. А я слушал длинные медленные гудки. Конечно. Сидит она на работе, как же! Пиво пьёт с малолетками в центре… или в парке… или на набережной… или…

Где мне её искать?!

Я положил трубку и рухнул в кресло. Что теперь? Что мне делать дальше? Ехать в центр и, обходя все дворы и пивные точки, разыскивать Лёльку? – Лёльку с Дуськой, если вдруг повезёт…

– Ну что? – подошла ко мне Дина.

– Думай, как найти Лёльку, Дин. Помогай, – попросил я на всякий случай.

– Ты серьёзно, да? Всё из-за… черепахи? – Дина не истерила, спрашивала спокойно, поэтому я ответил:

– Да. Я очень серьёзно. Мне надо её вернуть. Обязательно. Срочно.

– А я? – вопросительно улыбнулась Дина. Глаза её не улыбались.

– Про тебя я ещё не знаю, – честно ответил я. – Ты можешь помочь мне? Подумай. Придумай что-нибудь. Где можно Лёльку найти?

Я снова пристроился к телефону. Те же длинные муторные гудки.

– Косолапов, ты… чокнулся? – неуверенно предположила Дина, закуривая сигарету.

– Нет, – рассеянно бросил я.

– Ты можешь меня променять на паршивую черепаху? – глаза Дины уже искрили.

– Да, – просто сказал я. Вдаваться в подробности не хотелось, да и времени на это не было.

Я снова набрал Лёлькин номер.

– Ты не шутишь? Ты что, Косолапов, серьёзно? Из-за… черепахи?

– Да, – отозвался я. И мне нечего было сказать сверх того. Я был словно в бреду. Наверно. Не помню.

Дина, видно, решила идти до конца.

– Косолапов, послушай. У меня есть номер мобилы. Она визитку оставила. Можешь ей позвонить. Но – с одним условием, Косолапов. Выбирай: или ты ей звонишь сейчас про свою черепаху и мы насовсем расстаёмся, или ты не звонишь, забиваешь, и мы живём вместе. Я никуда больше не уйду от тебя…

– Номер давай! Телефон!! – не дослушав, я прыгал от нетерпения. Я даже не понял, что она мне говорила, важно было одно: немедленно обнаружить Лёльку!

Дина молча сама набрала Лёлькин номер и протянула мне телефон.

Не давая Лёльке и слова сказать, я начал спрашивать, как там Дуська. Лёлька меня уверяла, что всё прекрасно, что Дуська гуляет по клумбе…

Я сказал, что сейчас подъеду.

Она объяснила, где. Голос её внушал известные опасения, но мне верилось, что я успею.

– Не подбросишь до центра? – спросил я.

Дина уставилась на меня длинным странным тяжёлым взглядом, в котором я различил презрение, ненависть и ещё что-то, – что, я не разобрал, – потом дёрнула у меня из руки телефон и, бросившись вдруг в прихожую, громко хлопнула дверью.

Её ключ так и остался торчать в замке. Им я и запер дверь, чтобы не тормозить со своими.

*    *    *

На такси я доехал до памятника и, как лох, заметался по площади. Лёльки не было. Я курил одну за одной, штуки, может, четыре подряд, пока наконец не увидел, как она выплывает из подворотни.

– Где Дуська? – наехал я.

– Ху из Дуска? – Лёлька выронила сигарету.

– Черепаха! Ну, где?

– А-а… Так я её только что… ну, типа… отдала. Он так просил! Как насчёт интервью? Он ничё, пухлый клоун… На, твои, – она протянула мне три гладенькие бумажки по тысяче.

– Ты что, продала её?! На хера?! – я остановился, оглядывая Лёльку и пытаясь определить, насколько она нарезалась и в какой пребывает стадии.

– Как на хера? Ты сам просил… по телефону. Ты же звонил?

– Звонил, – отозвался я, ухватывая её под локоть. – Веди давай. Сделка признана незаконной.

– Ты чего, Косолапов? Тебе ж деньги вот… твоя доля…

Лёлька не вырывалась. Мы шли через площадь к дворам.

– Может, дринкнем сначала? – жалобно попросила Лёлька, но я не ответил. Три тысячи! Бедная, бедная моя Дуська!

– Погоди, – пошатываясь, остановилась Лёлька. – Уже поздно. Пошли, Косолапов, назад.

– Почему?

– Уже поздно, – Лёлька хихикнула пьяненько. – Он её уже это… сварил.

– Кто сварил?.. Да не тормози ты, пожалуйста! – взмолился я.

Лёлька словно бы поняла и быстро проговорила, кажется, из последних остатков сознания:

– Костян её бабе своей купил. Суп варить. Она суп черепаховый любит… Вру, не любит, она его даже не пробовала… никогда. Ну, она это… ну, захотела попробовать, и ему объявила… как его…

Мы уже мчались на всех парах, я тащил и подталкивал Лёльку.

–…В смысле, нейтралитет… или меморандум… не помню.

Мы удачно вписались в лифт, и, не дожидаясь сопящего позади старика, я нажал наобум на пятый.

–…Не даёт, в общем, супу пока… не попробует. А тут я… очень кстати попалась. И деньги тебе ведь… нужны. Дина говорит, у вас снова эта… иди… лия…

Оказалось, нам нужен четвёртый. Почти угадал.

Чего только я себе не представил, пока мы стояли трезвонили…

Отворил волоокий атлет с красным потным лицом и в кухонном женском фартуке. Без вопросов велел:

– Втирайтесь, – а сам убежал вглубь квартиры.

Прислонив Лёльку к стеночке, я погнался за ним.

– Стой!! – заорал я, врываясь на кухню, но не успел: тот, кто был известен в узких кругах как загадочный Костя Лобстер на моих глазах бросил Дуську в кипящую воду.

Я, оттолкнув его от плиты, мало что соображая, выхватил прямо руками её из кастрюли и тут же метнул в раковину, заорав от боли.

– Ты чего? – Лобстер недоуменно, обиженно пялился на меня.

Я скорее достал и ему протянул три бумажки:

– Не продаётся.

– Ты чего? – он насупился и наступал.

Пришлось изворачиваться по ходу.

– А того! Она ядовитая! – бешено заорал я, выпучивая глаза. – Ты что, хочешь всех отравить, да?! Породу сначала узнай, а потом суп вари! Ты видел, какие на ней узоры? Это самые ядовитые и опасные!! Фу-ух… Хорошо, что успел…

Я вытер пот со лба, удобно разваливаясь на стуле.

– Дай чего-нибудь руки смазать. Обжёг, – я понял, что победил.

Лобстер, соображая, наморщил лоб.

– Так бы сразу и говорил, – дошло до него наконец. – А для рук я чего не знаю. Не в теме, брат…

– Масло растительное давай. Если нет, и оливковое сойдёт. Или сливочное.

Я обильно намазал руки и сел ждать. Лобстер тем временем приволок бинты и мастерски замотал мне конечности. Потом мы смазали Дуську и завернули её в целлофан, а сверху ещё в полотенце, чтобы не капало.

Я держал её на коленях, легонько поглаживая. Я был готов ко всему. Я даже молился, честно. Но она вдруг пошевелила лапами…

– Слава богу! – я перекрестил черепаху и облегчённо откинулся на спинку стула. – Выпить есть?

– А-га, – выдавил потрясённый Лобстер. – А ты чё, типа верущий?

– А чё, не заметно по епитрахелю? – нахмурился я сурово и вдруг заржал. Как дурак. Как самый счастливый дурак в этом чёртовом божьем мире.

Короче, мы выпили с ним за здравие Дуськи. И я ему объяснил, как надо выбирать черепах для супа и чем они отличаются от черепах, предназначенных для барбекю. А Лобстер мне откровенно поведал, почему в его казино нереально выиграть больше тысячи бабок. Потом выпили за знакомство. Я ему доверительно рассказал, что панцирь положено снимать полностью: в супе его варить совершенно бессмысленно и непрофессионально. А он мне в ответ заплакал, что едва меня не завалил, и дал подержать пистолет – настоящий, пендосовский, новый. После пили уже за встречу. За дружбу. За мир. За весну. За…

Прибрела из прихожей Лёлька. Потом пришла крупная колоритная Светка – та, что хотела попробовать черепаший суп. Мы ей объяснили про суп и про черепаху. Она целовала Дуську и плакала, а нас называла уродами и живодёрами. И Лобстеру объявила, что супа ей вовсе не надо, раз так. И что мораторий она отменяет ввиду нашей общей дружбы.

Потом мы все вместе мазали Дуську маслом. Она шевелилась и улыбалась. Я был не настолько пьян, чтоб не видеть этого…

Домой нас доставил лобстеровский водила на лобстеровской же машине. Я отлично помню, что это был жёлтый «крайслер»… или сиреневый «ягуар»… или тёмно-вишнёвый «лендровер»…

*   *   *

Наутро моя голова оказалась на редкость ясной. Я сразу проверил Дуську: она неподвижно лежала в своей коробке. Испугавшись, я осторожно потрогал её за лапу. Дуська в ответ шевельнулась, высунув голову, и я облегчённо выдохнул – отлегло.

Весь день я ухаживал и наблюдал за Дуськой. К вечеру она стала худо-бедно ходить. И вообще, на меня уже Дуська смотрела как на родного.

Уснул я вполне успокоенный. Но следующие два дня повергли меня в отчаяние: Дуська не шевелилась и голову не высовывала. Я по-прежнему смазывал маслом её лапы, шею и хвост, оборачивал целлофаном, подносил ей поближе морковку и свежую зелень…

На третий день я признал, что всё бесполезно. Моя Дуська не выжила. Умерла.

Я тупо сидел за столом, хмурился на июльское солнце и сооружал веночек. Из проволоки, журналов и разноцветной фольги. Веночек мой вышел нелепым и неуклюжим. Как я сам. И как все мои эти благие, мать их, намерения…

Я отключил телефон и сидел в одиночестве. С Дуськой.

Хоронить я её собирался в роще, за железнодорожной веткой. Там издавна хоронили собак, кошек, крыс, попугайчиков и других домашних любимцев. Правда, неофициально. Несколько лет назад я помог однокласснику Женьке схоронить там его кота.

Дожидаться вечера я не стал – как раз к вечеру в этих краях становилось опасно и оживлённо: повсюду слонялись прожжённые разбитные девицы в поисках приключений, агрессивные малолетние хулиганы, пьяные троицы работяг…

Я бережно уложил неподвижную Дуську в коробку от «мартинсов», обложил её сверху травой и убогим своим веночком, а в карманы засунул пару столовых ложек – копать ими землю на «кладбище». Посидел на дорожку и вышел.

Лифт не работал. Я медленно, осторожно спускался с восьмого на первый. На шестом этаже из квартиры вдруг резко выкатили коляску – прямиком на меня. Коротко пискнул ребёнок, послышались материнские причитания. Я оступился; не видя дороги, упал. Коробка выскользнула из рук…

Вскакивая, я расслышал, как Дуська катится вниз, ударяясь о каменные ступеньки. Потом до меня донёсся пропитой ворчливый басок бессменной нашей уборщицы Зои-Палны:

– Чё кидаешь мне тут? Чё кидаешь?! Убираю, мету целый день, а они, пидарасы, фашисты, говно теперь глыбами целыми мне швыряют! Кто там, сука, говно мне сушёное кинул?! Погоди, я тебя не пущу! Пидарасы, фашисты…

Когда я добежал до Зой-Палны, она стряхивала Дуську вниз, но никак не могла попасть по ней мокрой шваброй и пыльным веником. Наконец у неё получилось, и Дуська целый пролёт летела по воздуху, а затем, приземлившись, пустилась вскачь, теперь уже резво и громко подпрыгивая, не так тихо и мерно, как до того… до Зой-Палны.

Я нагнал Дуську между вторым и первым. Уложил поскорее в коробку и заторопился: сзади, накручивая обороты, приближалась разгневанная уборщица, грохоча и выкрикивая угрозы.

У наружной двери я встал. Обычно на код летом не запирают, лишь на ночь, а так дверь распахнута настежь. Сейчас же какой-то болван захлопнул её на код. Замок всегда заедало, он был неудобный, тугой, и одной рукой было не отпереть. Я устроил коробку на локте и, стараясь не уронить, завозился у двери. В этот самый момент кто-то добрый пришёл мне на помощь снаружи: дверь рывком распахнулась, и в меня крепко врезалась, судя по очертаниям, пышная необъятная женщина. Она извинилась и, на мою беду, порывистым машинальным движением решила поправить сумочку на плече. Я ничего не понял, лишь ощутил, что коробки в руках у меня уже нет. Нет её и поблизости, под ногами…

На этот раз Дуська катапультировалась на асфальт, на площадку возле подъезда, и попала там под разнос: два угрюмых подростка лениво пинали банку, и Дуська, упавшая неподалёку, пришлась как нельзя кстати…

Дуську я у них отобрал. Бережно прижимая её к себе, вернулся в подъезд за коробкой.

– Извините, пожалуйста, – пышная женщина не ушла, а стояла: ждала меня. – У нас тоже когда-то была черепаха. Вы с восьмого?

Я машинально кивнул: как раз в этот момент Дуська зашевелила лапами.

– Ваша откуда? У нас совсем маленькая была, степная, из Казахстана. А у вас вон какая огромная…

Дуська высунула из-под панциря голову и – клянусь! – робко мне улыбнулась.

Ах ты… Ну, симулянтка летучая…

Всё во мне завращалось радужно, засверкало, словно в калейдоскопе.

А Дуська уверенно шевелилась и вертела своей башкой во все стороны.

– Смотрите, она на травку хочет! Она головой на газон показывает!

Не удивлюсь, если так.

На газоне как раз выгуливался резвый глупый игривый пудель с первого этажа – баа-альшой затейник. Я привык от него держаться как можно дальше: пуделёчек был без тормозов, ко всем приставал, хулиганил и безобразничал; однажды он ни с того ни с сего выхватил у меня пакет с провизией и удрал. Я подумал было – он голоден, но он просто так развлекался: подбрасывал в воздух, ловил на лету, пинал, рвал зубами пакеты и упаковки, катал по земле, гонял по ветру комья и клочья, отшвыривал вдаль, догонял мои несостоявшиеся обеды, завтраки, ужины – упаковки сосисок, сыр, масло, батон, буженину, яблоки… А-а, да что я тут вам? О чём?

Дуська.

Дуська моя…

Я смотрел на газон, где вертелся дурацкий пёс.

Я смотрел на внезапно ожившую мою Дуську.

До меня потихонечку доходило.

Кажется, я почти понял…

Почти.

ТРИДЦАТЬ ПЕРВОЕ ДЕКАБРЯ

10.20

Даша

– Прекрати! Даш, не надо! Ну хватит ржать! Погоди… Посмотри осторожно… Да перестань! Посмотри осторожно влево. Не пались! Не пялься так, Дашка! Видишь, перец такой в пальтишке? Такой напыщенный....

– На гуся похож?

– Ну… ну типа... Да не смотри на него! Давай спрячься… Даш, прекрати ты уже! Не смешно!.. Ты видела, как он смотрел? Нет, ты видела?

– Видела. Гусь надутый.

– Я думала, он тебя знает.

– Ещё чего!

– А чего он тогда уставился?

– Да не знаю я! Рожки примерь! Ну примерь… Ха-ха-ха-ха! Какая ты няшечка, Мухина! Как мультяшка!

– Хватит ржать. Он всё ещё смотрит.

– Фиг-то с ним.

– Перестань! Убери с меня эту дрянь! Я решила уже, в чём пойду, и не надо тут мне… Блин, ты б видела…

– Наша маршрутка!

– Успеем! Ты точно его не знаешь?

– А что?

– А то, что он так на тебя смотрел, словно ты всю семью его вырезала. Кинжалом. И кишки на заборе развесила как гирлянды.

– Да ладно! Вот, блин, удод… Проходи давай, там ещё сзади лезут… Давай ему ручкой помашем… Ой, он и правда… Вот дурачок какой! Надо было поцеловать его, и – в маршрутку… И правда, смотрит… Мальчик, а-уу-ууу!..

10.25

Влад

Горохов смотрел вслед удаляющейся маршрутке.

«Влюбилась, дурочка недоразвитая. Воздушные поцелуи мне посылает. Вульгарная примитивная шлюшка… Голос грубый, прокуренный. Ржёт, как лошадь. Чего, спрашивается, ржёт? Все люди как люди, стоят спокойно и ждут. А она тут устраивает… К подруге цепляется, мишуру какую-то вешает. Новый год у неё, ага. И рожа довольная. Довольная и тупая. Никакого проблеска мысли, одна пустота. Они все, кто весёлые, глупые. Ограниченные, пустые. И всегда им с чего-то радостно. Ненавижу. Тупые твари. Район тупой. Гопота, пролетарии… Через несколько лет она будет жирной заплывшей бабой. Будет пялиться в телевизор, рожать детей от какого-нибудь сантехника, такого же радостного и тупого. Как мамаша моя с папашей. Жлобы. Могли бы в честь праздника отстегнуть и побольше. Жлобы. Тупые жлобы. Хорошо, что Пескарь пригласил, а то бы пришлось с ними телик смотреть, жрать и чокаться всю дорогу. Никакого понятия о культуре. Никакого стремления. Только жрать и копить бабло… Пашка, сволочь, сказал им, что я стихи пишу. Нарочно сказал, в отместку, что я умнее и лучше выгляжу. Теперь они то и дело, чуть что, цепляются. Папаша, козёл, лучше бы за собой следил, ходит стрёмный, вонючий, небритый, а всё туда же… Учить меня будет, урод! Работать я должен, типа, быть мужиком… Ага, щааз! Сам читать уже разучился небось, во всём доме – ни одной книги. И ещё издевается. «Есенин, давай нам стишок расскажи, залазь-ка на тубаретку!» И мамаша туда же. Хихикает, подпевает. Дура. Вон у Вовки родители – как с картинки про образцовые семьи. На лыжах катаются, ходят в театр, в кино всей семьёй. Сразу видно… А эти сидят и жрут. И всегда – телевизор. Три телика в доме, чума! А на комп денег жалко, конечно. У меня и компа бы не было, если б не Пашка. Припёр какую-то рухлядь с помойки, кто-то выкинуть собирался… Мог бы мне и нормальный купить, деньги есть. Тоже жлоб, хоть и брат. Не врубается ни во что. О чём мне с ним говорить? О бизнесе? О блядях? О железе? Яблочко от яблони этот Пашка… Зачем за него Олеська пошла? Она умная. На педфаке училась. В поэзии шарит, книжки читает. Мне сайт показала для начинающих… Не, Олеська ему не пара. Ему надо попроще бабу. Такую же дуру, как та, в красной куртке, с мужицким голосом. Весёлую глупую дуру… Мир катится в ад, а они всё ржут. Нация деградирует. Вымирает всё лучшее, всё духовное. Остаются одни весёлые, пьяные и тупые. С чего им грустить? Их, козлов, ничего не волнует. Нажрался – порядок. Потрахался – ну ваще заипца. Машину купил – всё, жизнь удалась… Одноклеточные. А Пескарь не звонит. Обещал в десять ровно, сейчас пол-одиннадцатого… Урод. Я тут мёрзну, маршрутки прошли по два раза… Пескарь скурвился, как переехал. Поднялся за счёт родителей, приоделся, в кругах вращается. Если бы не столкнулись случайно, меня и не вспомнил бы. С Деменковым тусит. Клубы, тёлки, бухло, казино, иномарочки… Обещал, тёлки классные будут. Надо не упустить, надо… Выбраться из помойки, отсюда… Надо как-то начать выбираться. А как? Пескарю предки место купили в университете, Пескарь теперь, бляхо, юрист. А мои телевизоры покупают, машину чинят, какую-то дачу-хуячу строят – ага, чтобы там шашлыки потом жрать на природе, чтоб больше влезло, а на сына насрать, ага. Сын пусть вкалывает, пусть таким же кретином станет, как их друзья… Им насрать. Пескарь всё же человек. Признал, вспомнил. Мог бы мимо пройти, типа, мол, я тебя не помню. А он так нормально… Потому что слежу за собой, из толпы выделяюсь, не то что там, не как эти… За своего признал. Уважает… Деменков-то, конечно, сучонок тот ещё, про него весь город в курсах, как и что. Ну понятно, с таким папашей… Меня бы с таким папашей тоже бы… Вон, все бляди облизывают. Лучшие бляди города, вся элита ему сосёт. А я тут маршрутку жду, мёрзну. Пальто холодное. И две тыщи в кармане. Жлобяры. Знали бы, куда еду, от зависти бы передохли, уроды. Без меня жрите ваши помойные оливье, колбасу вашу из целлюлозы… О, мобила жужжит… Пескарь!..»

– Уже выехали? А как… Не, нормально. Мне тоже туда удобней… Чего купить?.. Не вопрос. Скоро буду. Да, понял, на Кировской, возле вышки, чёрная «бэха»…

10.35

Даша

– Возьми тогда мой пакет с костюмом, а то вдруг потеряется или забуду.

– Давай… К зачёту готовилась?

– А-а, что там готовиться! Пантелеева принимает. Сдам. Ленка, какой зачёт! Я вчера, как позвонили, чуть с ума не сошла. Не, ну ждала, конечно, но всё равно… Думала, розыгрыш. Думала, наши придурки прикалываются. Чуть не сказала даже… Прикинь, если бы сказала?

– Погоди, расскажи нормально, а то ты вчера так орала, я так и не поняла…

– Ну вот. Он, прикинь, весь такой из себя: добрый день, я могу слышать Дарью Воронину? Таким голосом – я чуть не заржала прямо в трубку! Вот, думаю, павлин. Круче типа яйца пасхального. А он такой: вас не затруднит подъехать завтра в «Black Mirror»? Во второй половине дня. На прослушивание. Я чуть не рухнула, Лен! Не, я слышала, что Алина уходит, но как-то не верилось, думала, врут. Как можно из «Black Mirror» уйти? В общем, Лен, я весь вечер с ума сходила. Репертуар надо было весь причесать, подготовить всё. Хорошо, что я знаю, что там играют обычно. Меня Садиков как-то водил.

– В «Black Mirror» водил?

– Ага.

– Ни фига себе! Садиков?! У него ж денег нет.

– Ну мы же не каждый день. Раз в три месяца. На всю стипендию.

– Не твою, я надеюсь?

– Ясен пень, не мою! Издеваешься? Я и так всю башку изломала, где ещё подработать… Сегодня, кстати, нам сразу дадут?

– Да, сразу, как отработаем.

– Супер! Успею подарок маме купить! А то я связала ей варежки и носки – разве это подарок? Как-то не по-настоящему… А в «Уюте» видела офигенный халат! И тапочки в тон!

– Даш, ну какие тапки, какой халат? Она не обидится? Нина Борисовна, в смысле.

– С чего это?

– Ну… Вдруг подумает, что старуха уже, раз такие подарки домашние.

– Ты думаешь? Блин, я и не подумала… У неё просто тапки какие-то рваные, им сто лет, я их помню класса с шестого. А халат и вообще весь в заплатках. Но она вроде их нарочно лепит. Говорит, так веселее. Ходит вся разноцветная… Лен, я даже теперь не знаю…

– Да всё! Всё нормально, всё правильно! Я ж не знала. Не надо в заплатках, пусть новый.

– Тогда я ещё духи ей куплю. Для молодости. Раз ты говоришь, что старческий это подарок…

– Дура ты, Даш. И я дура. Забей. Забудь.

– Блин, я правда дура. С этим прослушиванием…

– Дашка, не сомневайся. Тебя возьмут.

– Интересно, кто там ещё кандидаты?

– А у меня тот придурок из головы не выходит…

– Какой придурок?

– Тот, на остановке. Он псих какой-то. Дашка, он та-аак смотрел…

– Не выспался, вот и смотрел. На меня каждый день так смотрят. В автобусе и в маршрутке. Люди злые, не выспались, мало ли, вот и смотрят.

– Нет. Этот не так смотрел…

– Лен, вот что ты ко мне привязалась с каким-то придурком? У меня же прослушивание, а ты… И вообще, мне нельзя волноваться. Мне голос надо беречь.

– А зачёт?

– Зачёт – ерунда! Я инглиш лучше, чем русский, знаю. Тем более, Пантелеева. У неё даже Карпова сдаст, а Карпова – вообще не алё.

– Какой идиот придумал зачёт сдавать тридцать первого?

– Да нормально! Лучше уж сразу сдать и забыть. Второй поток – только пятого. Лучше сразу.

– Вставай давай! Остановку проедешь!

– Не проеду, мне через одну.

– Пока доберёшься до выхода. Вон, давка какая.

– Я просочусь!

– Просочилась одна такая.

– Ну всё тогда, Лен! Сразу сдам и подъеду!

– Ни пуха!

– Ага… То есть, это… к чёрту!

Девушка в красной куртке затерялась среди выходящих. Подруга её осталась сидеть, задумчиво глядя в окно, время от времени хмурясь и тихо вздыхая, словно что-то её теперь неотвязно тревожило.

11.25

Влад

«Я по ходу здесь насмерть застрял… Что делать-то? Надо было хоть в интернете узнать, что за скотч, сколько стоит, где подешевле… И народу набилось… Не спрашивать же при всех, подумают, что не в теме, лошара…  Сейчас очередь подойдёт – что сказать? Надо цены хотя бы разведать. Опозорюсь, если не хватит…»

Горохов вышел из очереди, встал к прилавку и принялся наблюдать.

«Какие-то всё не те, не продвинутые. Только водку берут. И шампанское. Фу, портвейн вон мужик потащил… Где про скотч узнать? Что за скотч такой, сколько стоит? Главное, сколько стоит? Вдруг не хватит? Да правда, чего я. Стою тут, а может, зазря стою, только время теряю. Пескарь сказал: строго скотч, две бутылки… два батла, то есть, а лучше – три. Для тёлок каких-то особенных… Сам бы взял и купил, я ему нанимался, что ли? Скотч… скотч… Нету здесь никакого скотча, откуда тут? Тоже мне, «ВиноWorld» называется! Она даже и не поймёт, если я спрошу…»

Горохов пробился к стойке и снисходительно произнёс:

– Девушка, у вас скотч, конечно, отсутствует?

«Девушка» указала рукой на витрину справа и бросила равнодушно:

– «Чивас Ригал», «Гленротс», «Баллантайнс». Дешёвые кончились.

«Дешёвые кончились! Она что имеет в виду? Намекает, что сразу видно, что я дорогое не потяну… «Баллантайнс», или как его там... Девять семьсот пятьдесят! Не, нахер. А «Чивас Ригал»? Чёрт, сколько-сколько? Ноль семь – одиннадцать двести?! Он что у них, этот скотч, из золота? Ну дерьмо… Неужели – всё? Как же мне теперь… Нет, без скотча нельзя туда. Не поймут… А-а, вот, есть «Чивас Ригал», двенадцать чего-то там, может, лет? Ноль пять – мало, конечно, зато – тысяча восемьсот пятьдесят! А Пескарь велел два… Пошёл он! Ему надо, пусть сам и бегает. Столько времени тут просрал… Ещё очередь. Минут двадцать, не меньше. Эта сонная кукла тут глазки строит, вместо чтобы быстрей отоваривать. Заигрывает… Ненавижу! Одни шлюхи кругом, только свисни! А нормальные где? Где-то есть же нормальные девки. Чтобы умные, добрые, скромные. Как Олеська. Жаль, старая. Я бы женился. Всё равно её Пашка бросит. Они разные. Он ей совсем не подходит. А я подхожу. Только ей уже двадцать семь, – перебор. Жена должна быть младше мужа. Чтобы он был авторитет, чтобы слушалась, уважала. У меня будет только такая жена. Воспитанная, культурная. Не такая, как эта лахудра, на остановке… Бр-рр! Такую увидишь, и сразу ясно, зачем мужики их бьют. Они сами же нарываются – своим видом! Невоспитанные, вульгарные. Тьфу!.. И бухает, небось. Ну ясно, бухает… с такими же недоделками. То ли дело Олеська. Жаль, старая…»

11.45

Даша

– Лен, я всё, уже еду!

– Не заблудишься? Может, встретить?

– Сама найду, ты хорошо объяснила.

– Сдала?

– А то! Раньше всех отстрелялась! Как там детишки?

– Заколебали уже! Так и лезут в мешок! «Дедушка Мороз, а подарки? Нам будут подарки?»

– Может, это… Купить чего?

– Успокойся! У них тут добра любого – хоть жопой ешь.

– Ты на улице, что ли?

– Ну. Покурить вышла, Даш, задолбали ведь… Не вздумай конфет покупать! Вообще ничего не вздумай!

– Деток жалко.

– Ой, Даш, я тебя умоляю! Это же не детдом! Не сироты. Элитные спиногрызы. На них даже проба стоит.

– Всё равно. Их же бросили…

– Не бросили, а оставили. На каникулы.

– Как на хранение сдали. В камеру. На вокзал. Так нельзя!

– Ничего им не сделается. А родители скоро приедут. Через неделю. Ну, две… С подарками. У одного, Даш, прикинь, дома крокодил живёт. Типа в отдельном бассейне. А ты – «бедные, бедные»…

– Крокодил – ещё не показатель. Вон, их бросили на Новый год. Сами уехали в эти свои Тайланды, в Испании, в Куршевели... Возиться не захотели.

– Ну, а что? Надо же отдохнуть. Люди деньги куют день и ночь, устали. Попробуй тут…

– Всё, приехала, Лен, выхожу. Из маршрутки через дорогу, второй переулок направо?

– Да. Озёрная, тридцать два.

– Я помню.

– Белый такой двухэтажный нарядный домик с колоннами и статуями. У входа – охрана. И ёлочки.

– Всё, Лен, поняла! Бегу!

12.15

Влад

«Ну и где они? Вышка, правильно… Чёрная «бэха»… И где? Может, с той стороны? Не могли объяснить нормально. Что, теперь мне по площади бегать, в машины тыркаться? Ну облом… Позвонить? Может, сами увидят? Суки. Тоже, нашли дурачка. Сидят небось в тёплой машине и ржут, как я бегаю тут как придурочный…»

– Антох, я на месте… Где?! …Не надо тогда, я сам. Доберусь, не боись. Своим ходом. Да знаю… Говорю, знаю эти края, бывал уже… Адрес точный скажи… Ага. Всё. Подъеду.

«Подъеду! Легко сказать. Надо было на станцию сразу ехать, если б знал… Пидарасы. Могли бы и подождать пять минут, уроды зажратые… На маршрутку потратился. Теперь надо на электричку ещё… Сколько стоит? Не хватало нарваться на контролёров. Не поверят, что денег нет. Заберут ещё… Пескарь, сволочь, подставил. Из-за него проторчал за бухлом, опоздал. Неизвестно ещё, как теперь электрички ходят. Вдруг на Ельнинской не остановится? Во попал… Мне б добраться нормально, а там – всё, зависнем. Пескарь сказал, на три дня. Бассейн, кинозал, баня, сауна, бар, бильярды… Посмотрю хоть, как люди живут, а то в нашем гадюжнике сам опустишься раньше времени. Тёлки будут элитные… Ни разу близко не видел. Как в телике – как из воздуха сделаны, гладкие все, красивые… Интересно, они поэзию знают? Вряд ли. Это не модно, Олеська сказала, поэтому и особенно ценится в наше время. Я им как начну шпарить Брюсова… или этого, как его, Северянова, они сразу поймут… поймут… Особенно если к поэзии непривычные. Это им очень нравится, я читал. Очень льстит, когда им стихи… Олеська такая классная, научила, кого читать, Брюсова подарила и этого… Северянова… Девки все так и рухнут, так и сомлеют… Надо будет… быка за рога… сразу… Самую-самую надо брать. Что я, зря, что ли, столько потратил на этот скотч?..»

14.10

Даша

– Нет, ты мне объясни, на фига? Кто придумал такую программу?

– Заказчик придумал. Его коллективный разум. Даш, чего ты бухтишь? Всё нормально. Всё спели, сыграли…

– Ага. Мы-то спели. Нам «уплочено», вот и спели. А детям своим они тоже башляют, да? Чтобы эту порнуху слушали?

– Даш, по-моему ты…

– Я в порядке! Подумаешь, «Мурка»! Подумаешь, дети слова наизусть знают. Всё путём. 

– А мне тот пацанчик понравился, в костюме Гамбургера.

– Который «Владимирский централ» постоянно заказывал?

– Ну.

– Да, потешный. Прикинь, они маленькие такие, а уже так и норовят всё купить. Нас купить, кстати, Мухина!

– Это, кстати, входило в наш договор. Кто заказывает сверх программы – платит налом.

– Мы, блин, как стриптизёрши, которым деньги в трусы суют.

– Ну и не в трусы, допустим, а прямо в руки. И глазки у них такие хорошие, чистые. Они не понимают ещё. Папа с мамой сказали: тёте денюжку дашь – тётя песню споёт. Вот они и старались.

– Ага. И все бабки на нас спустили.

– Да ладно. Они ж под присмотром. Там няньки за ними следят, не боись. Да и деньги у них не последние.

– Естессно! Им ещё две недели жить. Без родителей, в Новый год… Чёрт-те что! Разве это нормально?

– Не знаю. Может, нормально. Я бы не отказалась.

– Бодливой корове...

– Ы-ых…

– Ладно, Мухина, не вздыхай. Пофиг бабки. Мне больше жаль, что они детям вкус уродуют. Раньше вроде про ёлочку пели. «Маленькой ёлочке холодно зимой», всё такое. А у этих – «Мурка». Какой-то сюр.

– Ничего и не сюр. Они думают, это про котиков.

– Ага. А «Владимирский централ» – про лошадку и ёжика. А «По тундре, по железной дороге» – про голубой вагон бежит качается. А «Цыплёнок жареный» – про…

– Надо, кстати, пожрать. Зря мы там не остались, Даш. Предлагали же – по-человечески, по-нормальному. У них там котлеты, я видела. Натуральные, из индейки. Овощное рагу. Шоколадный мусс.

– И компот с ананасами.

– Даш, ну правда. Ты что ломанулась-то? Ещё времени дофига.

– Ну, зайдём посидим в «Кабанчике». Там недорого.

– А в «Black Mirror»?

– Ой, нет! Не хочу раньше времени там светиться. Позвонят и пойду.

– Так чего мы ушли-то? Поели бы в детском саду…

– Неудобно. Мы там как бы всё же работали. За бабло. А детей обжирать…

– Эти дети сами кого хошь обожрут, не волнуйся.

– Не волнуюсь. Я в шоке. Я в бешенстве. Шестилетний пацан мне заказывает блатняк! Девочка-ромашка с ангельскими глазами платит вдвое, чтобы мальчиковый блатняк перекрыть своим, чтобы «ейный» блатняк я спела первее, чем мальчиковый. Это – как?

– А-а, девочка, помню! «Снова курю, мама, снова…» заказывала! В костюме Цыганки, да?

– Лена, блин, ничего смешного. Не в костюме Цыганки – в костюме Ваенги, Лена!

– Да ладно…

– Ага. Их там объявляли, – прослушала? Она мне все уши потом прожужжала про эту Ваенгу. Когда вырастет, собирается стать Ваенгой. Нормально? Куда мир катится, Мухина?

– Дашка, ты просто переживаешь. Тебе надо выпить, наверно, чего-нибудь. И расслабиться.

– После выпью. Сейчас нельзя.

– Колбасит?

– Ага. Хорошо хоть, детишки забавные. Я на время даже забыла…

– Даш, нормально всё будет! Тебя возьмут.

– Лен, не надо, а? Вот зачем ты мне раньше времени…

– Не ори. Всё, проехали… Тебе, кстати, какой костюм больше понравился?

– Ой, мне много понравилось… Звездочёт… Ананасик понравился. Ведьма классная тоже…

– А мне – Пушкин.

– А-а, Пушкин – вообще вне конкурса! Особенно бакенбарды с цилиндром. А какой автомат! Прикинь, Пушкин стоит на дуэли с такой базукой…

– Прикидываю…

– Почему ему первое место не дали?

– Ну, не дали… Чего ты как маленькая? У них там заранее всё расписано, Даш. Всё оплачено, всё включено, всё распределено... У родителей Пушкина значит бабла не хватило. Хорошие люди, наверное.

– Да. Я тоже так думаю. Что – хорошие… Ну и ладно. И пусть. Зато у него бакенбарды какие, Лен!

– А базука какая!

– А шапка! То есть, цилиндр…

14.25

Влад 

«И куда теперь? Позвонить? Батарея садится… Надо просто пойти за людьми. Они все в одну сторону чешут. А там спрошу…»

Горохов какое-то время шёл за толпой и особо не беспокоился, но толпа на глазах рассеивалась, растекалась жидкими кучками. Люди прятались в магазины, садились в машины, в маршрутки, в автобусы, исчезали ещё куда-то. Он понял, что если не поспешит, то совсем никого не останется. Догнал пожилую пару и стал выспрашивать. Оказалось, что Ельники – вовсе не здесь, а в пятнадцати километрах отсюда, в сторону трассы, и удобнее ему было бы добираться из города на автобусе, они идут прямо туда каждый час или полтора. А здесь – Малые Ельники, это другие совсем, не те…

Горохов расстроился. Он решился пойти пешком и спросил дорогу. Они замахали руками – скоро стемнеет, ему не дойти. Посоветовали встать вон там, через два поворота, ловить попутку.

Ему повезло, долго ждать не пришлось. Уже сидя в тёплом салоне Горохов задумался об оплате. Денег не было. Пятьдесят рублей предлагать было неудобно. Круглолицый румяный водитель искал себе музыку, прыгал по радиостанциям и, довольный, остановился на глупой похабной песенке: «Я на тебе как на войне, а на войне как на тебе…» Горохов перекосился от омерзения и мысли насчёт оплаты проезда немедленно и навсегда улетучились.

Водитель представился сразу и просто – Илюха. Горохов сказал в ответ: Владислав. И с достоинством замолчал.

«Илюха… Конечно, Илюха. Как ещё… Илюха и битая развалюха. Трясётся, гудит, скрипит. И снаружи немытая, страшная. Надо будет заранее вылезти, а то вдруг ему в голову стукнет до самого дома везти. Увидят – и всё. Позорная тачка, нельзя в такой, зачморят…»

14. 55

Даша

– Ха-ха… Даш, извини, не могу…

– Что ты ржёшь-то? С чего ты теперь-то ржёшь? Распугаешь официантов. Наш и так еле ходит, какой-то вялый. До сих пор десерт не принёс.

– Я… Я просто представила, что, прикинь, ты придёшь вся такая на кастинг, а тебе «Мурку» скажут…

– Ничего, между прочим, смешного. «Мурку» и скажут. «Мадам Брошкину» тоже скажут. И централ, кстати, тоже. Владимирский. Всё путём.

– Шутишь?

– Нет.

– Даш, а как же «My Funny Valentine»?  «Libertango»? «Mad About The Boy», «Henry Lee»? Мы что, зря их разучивали?

– Не зря.

– Ты серьёзно? Ну там, насчёт «Мурки» и прочей шняги?

– Лен, а как ещё? Это – единственный путь. Я с Мазаем работать хочу! А Мазай прописался в «Black Mirror»! И все чуваки его…

– Да ты что?

– Да. Не надо делать глаза. Таковы реалии.

– Они «Мурку» теперь играют?

– Играют. Но очень редко. У них классный репертуар, ты напрасно… А «Мурку» – по пятницам в основном. Для отца и всех его випов.

– Какого отца?

– Хозяйского, Мухина. Не моего же. Короче, хозяин, как мне говорили, мужик продвинутый. Ну, нормальный такой мужик: джаз там, блюзы… А папаша его – из прежних. Из консерваторов. Для него как раз «Мурку» и держат. Не обижать же на старости лет дедулю…

– Представляю! Бедный, бедный такой старичочек… Уже рыдаю.

– Не боись, Мухина. Прорвёмся. «Мурку» так «Мурку». Зато там Мазай…

– И зайцы.

– Вот дура…

– Да, платят там круто.

– Там всё круто. А у меня даже платья нормального нет.

– Платье сделаем, даже не думай. Я со своей Танюхой договорюсь, она за ночь сошьёт, если надо. Счастливая ты. Повезло же! Я бы тоже хотела, ну, не в «Black Mirror», в другом кабаке, попроще, подемократичнее. Сидишь себе, джаз играешь, импровизируешь. Чем коровам этим аккомпанировать. Уже сил нет их вопли надрывные слушать. Безголосые, ни мозгов, ни вкуса, одни понты…

– Уходи.

– А куда? Где ещё столько платят?

– Ну да…

– А ты говоришь… Уже скоро?

– Сказали, что после трёх позвонят. Если что, я сразу срываюсь, Лен. А ты меня жди здесь. Держи кулаки. Молись. Жри десерты. Короче, содействуй!

– Ага. Посодействую. Не вопрос.

– Лен, я что-то психую…

– Ой, Даш, прекрати! Я сама уже вся психую!

– Это тебе не «Мурку» на детском утреннике орать…

– «Мурка» «Мурке» – рознь.

– И не говори! Мурки разные нужны, мурки всякие важны! Ха-ха-ха…

– Всё, не ржи! Не смеши меня! Тебе ржать не надо, примета есть…

– Это нервное.

– А ты, как в «Black Mirror» придёшь, пустырника закажи.

– Угу. Два двойных. И конфетку сосучую.

– Хватит ржать! Ну Даш, успокойся…

– И кааааак спою им!

– Слова не забудь.

– Не «слова», а «текст» надо говорить.

– Конечно, теперь-то все стали умные, ну куда уж нам…

– А то!.. Лен, звонят… Всё, они... Добрый день. Да, иду. Да… Да, через пять минут буду.

– Ну?

– Ждут. Через полчаса будут слушать. Если раньше приду – получаю время на распевание. 

– Всё?.. Ни пуха тебе, ни пера, Дашка!

– К чёрту! К чёрту!..

15.50

Влад

«И чего им, спрашивается, неймётся? Всю дорогу ведь… Вечно лезут, расспрашивают, истории свои тупые рассказывают… Этот вроде нормальный на вид, а туда же: то музыку ставит, то лезет с пустым базаром… Ладно, пусть, тут немного осталось, приедем сейчас уже. Там небось всё в разгаре, уже небось нажрались и в бассейне плавают с тёлками… А я на платформе стоял как дурак, на ветру весь обмёрз, электричку ждал больше часа, чтоб здесь останавливалась, никому нахер в Ельники эти не надо дремучие. Только я как дурак… Надо было наверно плавки одеть. А какие плавки? В которых я летом с Вованом ходил на карьеры? Им уже тыща лет, все растянутые, линялые. Хорошо, что трусы утром новые выбрал, на пуговках. Целых пятьсот рублей отдал тогда, осенью. Мамаша узнала, чуть не повесилась. Прикинулась – сердце, типа, умру. Причитала всё время: зачем дорогие такие, на эти деньги пять штук или шесть обычных сатиновых… Пусть сама, дура, ходит в сатиновых, жопу стирает. Папаша и то себе модные покупает, с картинками. А я должен как чмо – в парашютах. А эта дура всё ноет: зачем, всё равно их никто не видит, зачем столько денег на ветер… И как с ними говорить? О чём? Что они понимают? Кальсоны на Новый год подарили, ага. Чтобы не простудился. «Сынок, береги себя…» Больничного цвета поганого, стариковского. Зато целых три пары! Им не объяснишь… А эти, небось, и трусы покупают за доллары. Может даже, за тыщу… Ну ладно, в воде уже не разберёшь, там не видно… Главное – внутренности, духовность. Впечатление произведу… Подъезжаем, что ли? Дома какие-то… Не похоже чего-то. Пескарь говорил: двухэтажная дача, высокая, с башенками. И – красный кирпич… Не похоже…»

Илюха спросил, куда ему, предложил довезти до места – Ельники, мол, большие. Горохов поспешно поблагодарил и вышел: «Не хватало ещё увяжется… Дом и улицу сам найду. Есть таблички. Спрошу у людей, в конце концов, чем с таким стреманутым связываться…»

Он нырнул наобум в какой-то проулок. Послушал, как уезжает Илюха, как трещит, надрываясь, захлёбываясь, позорный его «жигуль». Вышел снова на прежнюю улицу и пошёл потихоньку, высматривая нужный дом.

«Красного кирпича, он сказал. Двухэтажная, с башенками. Высокий забор… Не похоже. И близко нет. Надо лучше в другую сторону. Здесь – не то, всё одноэтажные, старые. Где тут хоть магазин какой, что ли? Там народ, там узнаю… Где люди? Дома, что ли, все? Празднуют? Вот деревня! То ли дело сейчас у нас: бегают все, закупаются. И вообще ведь рабочий день… А здесь – хоть бы кто попался…»

Плутая по узеньким улочкам, наугад выбираясь, но всё опять не туда, Горохов добрался до магазинчика. Минимаркет, такой же, как в городе, с тем же ассортиментом товаров. У входа скучал полусонный хмурый охранник. На кассе никого не было. Горохов пошёл бродить вдоль прилавков, делая вид, что ему здесь действительно что-то надо. Шёл и морщился недовольно, давая понять, что его ничего не устраивает и вообще – ничего хорошего в принципе в этом засранном магазинчике быть не может. Он согрелся и даже вспотел. А кассирша всё не удостаивала. Посетителей тоже не прибывало. Оставался охранник. Горохов тайком на него посматривал, изучал, не решаясь заговорить.

«Отморозок. Колдырь какой-то. А оружие у него есть? Чёрт, чего я… Конечно, есть! В этой стрёмной дыре без оружия никуда. Лес кругом, могут звери напасть. Или шайка каких-нибудь бандюганов… Или бомжей... Хоть бы кто зашёл. Может, контуженный. Возьмёт и вальнёт со скуки… А что? Ни свидетелей, никого… Во пиздец. Надо выбираться…»

Горохов направился к кассе, но пройти незаметно не смог: что-то заверещало, запикало. Охранник в момент оказался возле. Без слов стал небрежно ощупывать – больно, с силой похлопывая, словно дух из него вышибал.

«Произвол!» – возмутился Горохов, но вслух ничего не сказал.

Охранник окинул его нехорошим тяжёлым взглядом и ткнул пальцем в бок: доставай. Горохов поспешно и суетливо пальто расстегнул, и извлёк из внутреннего кармана бутылку скотча. Охранник её отобрал, стал читать этикетку, время от времени изучающе взглядывая на Горохова. Тот уже ни на что не рассчитывал – только б выйти живым, только б не спровоцировать отморозка…

Охранник вздохнул и вернул ему злосчастный скотч, буркнув: «Нахуй. Такого говна не держим…»

Горохов обрадовался несказанно и, даже не застегнув пальто, метнулся на улицу. Только там он сообразил, что куда идти, так и не выяснил. Звонить Пескарю было западло, но выбора не было – не возвращаться же к этому упырю в магазин. Пока он проверял счёт и прикидывал, на сколько хватит его телефона, прежде чем он окончательно без зарядки заглохнет, рядом нарисовался охранник. Внутри у Горохова что-то оборвалось. Но охранник всего только закурил, приняв вид вполне человеческий, даже будто доброжелательный. Горохов подумал, что выглядит идиотом, и спросил, где тут улица Первая Партизанская. Вышло жалко и жалобно, несолидно. Охранник ответил, что здесь он недавно и улиц ещё не знает. Сказал, что живёт с семьёй в Малых Ельниках, переехал из города, строит дом. То есть, типа уже достраивает. Уже с лета живёт в этом доме, а достроить осталось двор – баню там, детям типа качели разные, тёще как бы теплицу. Столики, нахуй, беседки. Короче, по мелочам. Горохов покорно выслушал, старательно и заинтересованно кивая каждому слову. Затем спросил, где тут могут быть каменные дома. Из красного кирпича, например. Двухэтажные. Охранник обрадовался, что знает, и рукой показал направление. «Метров триста – пятьсот по прямой, если срезать по закоулкам, там сразу увидишь, в низинке. Их там до дуры. Дорогие участки, большие, земля хорошая, до реки, лесом если, – рукой подать. Моя тёща…» Горохов скорее заторопился – и так уже времени потерял, может, самое интересное пропустил, пока тут с придурком этим…

«Вырожденец. Башка как у дауна… Огородики, баньки, теплицы… Тоже мне, рэмбо! Тьфу! И таких у нас – большинство. Недоразвитых… Тёща, банька, теплица. Вот – смысл их жизни. Везде одинаково, что здесь, что в городе… Ничего не хотят, никуда не стремятся… Теплица, банька. Банька, теплица… Убожество…»

16.40

Даша

– Ну что? Как?! Говори! Я тут вся…

– Лен, ты не представляешь… Блииин… Дай попить! Там что у тебя?

– Типа кьянти.

– Сойдёт…

– Даш, не томи!

– Это не кьянти, Мухина! Это какой-то кислый безалкогольный понос!

– Даш, откуда здесь кьянти? Сама подумай…

– Компот какой-то…

– Я тут полтора часа, между прочим, сижу! Я полпачки скурила, вся извелась! Ничего?

– Мы сейчас с тобой, Мухина, всё отпразднуем. Нажрёмся в хлам!

– Взяли?

– Нет ещё... Жду звонка.

– Скоро?

– Час. Может, меньше. Кто знает, как они там совещаются… Но затягивать не должны. Алина реально уходит, им надо быстрее всё устаканить. Тем более – Новый год.

– Что пела?

– Сначала сказали – сама, типа. Что угодно. Я с дуру «Jingle Bells» начала. Типа, Новый год, все дела. А он такой: нет, нет, что вы, это потом, вы ещё не распелись как следует, лучше медленное… Я тогда  – «If You Go Away» потихонечку, без особых там, два куплета, потом – «Strangers In The Night». Им вроде понравилось. Там Алина сидела. Мазай был с командой, аккомпанировали, и два мужика незнакомых. Один плотный такой, в костюмчике, всё курил без конца. Второй – вообще мутный, молчал сидел. Я так и не поняла, кто из ху. Говорил в основном тот, плотненький. И распоряжался. Попросил, кстати, «что-нибудь для народа, на русском». Я спела «Так дымно», а он – ещё, говорит. Я Вертинского спела, «Дорогой длинною», потом «Жёлтый карлик». Им нравилось вроде. Мазай даже улыбался, когда играл, я видела. Потом этот, плотный, французское заказал. Ну ты знаешь, с французским-то я не очень. Спела «Padam...Padam...Padam...» куплет, потом «Mademoiselle Сhante Le Blues» – типа «для народа». А потом ему позвонили, плотному. Он сказал: продолжайте, и вышел куда-то там в коридорчик. Я чуть не обосралась, ты прикинь: Мазай с бэндом и я! Хорошо, помогла Алина…

– Да ладно! Сама Алина?!

– Угу. Стала песни перебирать, меня спрашивала, что я в какой тональности, всё такое. А потом они «Summertime» так легонько наигрывать стали, я обрадовалась и спела. И «Hit The Road Jack» спела. И «Get Happy». И Алина потом со мной тоже, прикинь, «Hallelujah» пела! Этот плотный не знаю слышал всё или нет. Мы уже про него и забыли, он на середине ввалился. На «Let My People Go» как раз, мы совсем разошлись уже. Весёленький такой стал, приплясывал. Правда, не в масть совсем, ну да ладно. И, прикинь, в конце всё-таки «Мурку» затребовал, гад. Но они так её обработали, эту «Мурку», что не узнаешь. Кинг Кримсон какой-то, а не блатняк! А потом Алина сказала, что, если меня возьмут, она Мурку мне на английском даст. Они сами, прикинь, её переложили на инглиш… Короче, реальный кайф, Мухина! Если не возьмут, я напьюсь сейчас с горя немедленно. И домой пойду спать. Ничего мне больше не надо. Только бы…

– Даш, возьмут! Кто там, кроме тебя, ещё пробовался?

– Не знаю. Я двоих только видела. Передо мной была Динка Шепелева из «The Деффки», помнишь?

– Лысая?

– Нет. Обросла уже. У неё, кстати, тоже контральто нехилое.

– Она в группе. Её не отпустят.

– Я тоже в группе… Была. А теперь – без группы. Не надо тут…

– А ещё кто?

– Какая-то беленькая такая, худенькая, на моль похожа. После меня уже заходила. Я хотела послушать остаться, но ты же меня и так полтора часа… Я её вроде видела на фестивале в прошлом году, но убей не помню, про что она. Прямые такие волосики ломаными сосулями… Может, знаешь?

– У Вариковой реально узнать. Она в теме всегда. Позвонить?

– Звони. Я пока закажу что-нибудь. Есть хочется – жуть!

– Алё, Свет, привет… И тебя с наступающим! Что звоню-то: хотела спросить…

17.05

Влад

«Суки, говна! Козлы поганые! Ну, Пескарь, я тебе покажу! Я тебе устрою! Попадись мне на узкой дорожке!.. Целый день, целый день испоганили! Дача с башенками, ага! За забором. Из красного кирпича… Пидарасы вонючие. Суки… Сколько я сообщений наговорил, сколько этому говноеду названивал… Прокатили. Нарочно. А сами, наверно, ржут. Ржут и слушают, может, сейчас, как я тут унижаюсь на холоде, весь промёрзший как хрящ в морозильнике… «Пескарь, вы где? Дом не могу найти. Отзовись. Я тут, рядом. Пескарь, отзовись…» За болвана держат. Нашли себе развлечение… Как дурак тут бродил, среди каменных дач двухэтажных. Из красного кирпича. Всех собак взбаламутил. Думал, охрана застрелит выбежит. Нифига. Никому дела нет, сидят за забором и хоть бы хны. А собаки с цепей рвутся. Злобные, тренированные… Хорошо, не спустили их. Я и так как дурак там бродил, промёрз, телефон посадил весь насмерть… Когда же теперь электричка? В расписании сказано, что в 17.14. Ну и где? Вечно всё как попало, всё на авось. И гадай: придёт – не придёт? Может, мимо проскочит, не остановится. Только я и ещё два калеки, и всё, остальные с машинами все, только мы, нищеброды, на грязном вонючем поезде… Возьмёт и не остановится, вот и буду тут Новый год встречать… Пидарасы. Уёбища. Никакой Партизанской тут нет! Ни Первой, ни вообще какой… пидарасы! Пескаря ещё встречу, ещё он, сука, попляшет. Пошутил, значит? Ну и я пошучу… Ни за что не забуду, как в этих поганых Ельниках целый день, от забора к забору… Орал, прислушивался: вдруг услышат, вдруг выйдут проверить? Думал, ждут. Ага, как же. Нужен ты им! Они, может, давно так решили, ещё с утра, ещё в городе. А я скотч покупал, на окраину ехал, искал эту «бэху» ихнюю… Ну дерьмо-о!.. Как же я их с начала не разгадал? Обрадовался, что позвали. Повёлся на тёлок в бассейне, на общество… Стою теперь без копейки, без скотча, без телефона – вообще без всего! Надо было не покупать этот скотч, похер на Пескаря, надо было хоть деньги не разбазаривать. Всё равно скотч ушёл, как и не было. Колдыри эти деревенские выжрали. Хорошо хоть, попробовать дали. Так бы и не узнал, что за скотч. Так бы и не попробовал, может… Не будешь же для себя такой покупать. Денег жалко. Надо ещё на ботинки хорошие накопить. Эти тоже хорошие, только холодные. Надо зимние. Зимние слишком дорого, Пашку, что ли, уговорить, чтобы старые свои дал? У него-то и зимних, и всяких немерено. И не рваные, в лучшем виде: стоят, пылятся. Коллекция! А что брат в летней обуви ходит всю зиму – ему плевать. И мамаша туда же. Купила на рынке какую-то дрянь и рада по уши. «Владичка, я тебе тёплые сапоги купила, как у Володи…» У Володи за триста зелени, между прочим. Она думает, что Володе на рынке всё покупают… Дебилы. Кальсоны драные. Как родились колхозниками, так и сдохнут колхозниками. Ничего никогда не поймут. Как эти – сейчас, в машине. Выжрали скотч как водяру, за три минуты, даже не поняли. Даже вкуса не ощутили достойного, благородного. Мужичьё тупорылое. Ладно хоть, довезли. А могли бы и выбросить среди леса, и всё… И так по посёлку возили туда-сюда, думал, мутят чего-то, следы запутывают. Оказалось, какую-то бабу ждали, до станции подвести. А она то ли передумала, то ли…»

К станции медленно, словно нехотя, сомневаясь, подползла электричка. Постояла с минуту и тронулась ещё медленнее, будто вовсе не собираясь набирать скорость и следовать расписанию. Горохов сидел в углу у окна и трясся от холода. Перед ним проплывали заснеженные откосы, деревья, домики, а он видел только одно – как мечется он по пустынной промозглой улице с богатыми за заборами дачами из красного кирпича, и лают, и рвутся с цепи где-то рядом злые собаки, он пытается позвонить, он кричит, он зовёт Пескаря или хоть вообще кого-нибудь, но никто не является, он бежит дальше, дальше, и так без конца, как в дурном бессмысленном триллере, а потом, до предела отчаявшись, возвращается в магазин, и охранник кому-то звонит, и его забирают в машину бесшабашные новогодние люди, а охранник уже им сказал про негласный скотч, потому они требуют за проезд, и он отдаёт, лишь бы вывезли, увезли назад к станции, к электричкам, его скотч выпивают сразу же, по-простецки пуская по кругу, и его поздравляют, желают счастья, желают удачи, и он тоже пьёт этот скотч, не чувствуя вкуса, не ощущая букета запаха, и ему никакого счастья уже не надо, лишь бы выбраться, лишь бы убраться отсюда обратно в город, и всё, больше ничего, ничего он уже не хочет, а перед глазами всё те же богатые дачи из красного кирпича, с нарядными острыми башенками, и собаки, и ветер, и холод, и бурлящая где-то внутри свирепая ярость, и мокрый снег…

17.30

Даша  

– Алё, да… Да, я… Ой, спасибо!.. Да, обязательно… Да, записываю… До свидания. И вас тоже… И вас… До свидания… Мухина, меня взяли! Ура-аа!!

– Отпусти, слезь… Дашка, задушишь!

– Меня взяли!!

– Даш, я не сомневалась! Вот правда, была уверена, что возьмут. Кого ещё, как не тебя…

– Ага, не скажи! Это ты понимаешь, что голос нормальный. Ну, может, ещё пара человек. А другим никому не нравится. Все и так говорят: как труба. Или как у пьяного боцмана. Или типа прокуренный и пропитый, как у шалавы. Не знаю я, что ли? Я же слышала, как они…

– Много они понимают! А кто? Кто сказал-то? Дворовые бабки на лавочке?

– Не бабки! Девки в группе у нас в универе. Чуваки тоже многие. В общем, я на любителя. И нельзя было знать, что возьмут. Мало ли, может, им голос другой нужен был… Ладно, всё... Мне не верится, Лен! Будем праздновать? Или ещё подождём, вдруг они передумают… Никого так долго не слушали, все по три песни пели, Алина сказала…

– Не передумают, Даш. Тембр – главное. А не голос. Голос может у всех быть, а тембр – дело другое. В нём – душа, все оттенки, в нём – настоящее… Ой, да ну тебя, Даш! Всё ты знаешь! Только праздновать мне уже некогда. Мне костюмы ещё Танюхе вернуть надо. Я весь день просидела тут…

– Мы немножко давай, слегка.

– Ага. И к Новому году совсем раскладные будем…

– До него ещё шесть часов. Или семь. Тыщу раз протрезвеем, Мухина!

– Ну, приехать-то надо пораньше. Часам к десяти, к одиннадцати…

– Мне ещё ведь в «Элизиум», за подарками! Блин, Мухина, у меня даже из головы всё вылетело. Я не верю! Не может быть!

– Платье думай, какое. Завтра же напрягу Танюху. А то будешь как оборванка. У Алины спроси, что лучше.

– Ага.

– Что ещё сказали? Когда приступаешь?

– Сказали, с Алиной пока работать. Вместе или по очереди. Со второго, с восьми до трёх.

– Что, всю ночь?

– С восьми вечера до трёх утра. Или можно ещё с десяти до пяти, даже лучше.

– Жесть.

– Ну там с перерывами, не подряд же. Ещё всякий инструментал, без вокала. Может, кем-то ещё разбодяжат… Мухина, блин, представляешь, я – с Мазай-бэндом! В «Black Mirror»! С ума сойти!!

– Ты мне главное лучше скажи, пока не наклюкались. Мне рассчитывать на тебя или нет? Только честно, Даш. Думай как следует.

– Ты о чём?

– О Снегурочке. Мне тебя теперь стоит иметь в виду, если что? Или занята будешь? Даш, подумай. Я не обижусь. Такая халтура многим за счастье, сама знаешь.

– Давай пока так примерно договоримся, что если халтура, а тебе не с кем, то я – твоя. Только если никто не сможет. Неудобно теперь у людей кусок вырывать. Пусть работают.

– То есть, если мне вдруг неожиданно позвонят, если – срочно, и мне не найти никого, ты согласна?

– Да не вопрос! Что я, брошу тебя одну, без Снегурочки?

– Ладно. Надо костюмы продумать. Не можешь же ты в одном платье… В одном и том же…

– Да пофиг! 

– Можно одно для начала, длинное, чёрное… И аксессуары какие-нибудь придумать, чтобы выглядело как разные. Шарф какой-нибудь, бусики там, перчатки, накидку, боа, шлейфик, шляпочку, палантинчик какой-нибудь…

– Мухина, точно! Ты гений! Дай, тебя расцелую! Что б я делала без тебя!

– Уйди, Даш, не лезь. Успокойся.

– Мне надо срочно выпить. Официант, пустырника! Я с ума сойду…

18.15

Влад

«И чего теперь делать? Последний полтинник забрали, сволочи! На троллейбус и то не осталось… Тормознул, надо было с толпой по вагонам бежать. Кто же знал, что они перед самой конечной появятся? Да ещё и переодетые в Дед-Морозов… Тоже, шуточки. И охота им в праздник людей обламывать! Пидарасы… До дома пешком часа три пилить. Нереально. Если бы в куртке в зимней, а так… Надо к Пашке! Во! Точно! Олеська сейчас одна, он ещё на работе. Покормит. Мелочи даст на маршрутку. Попрошу тыщу в долг. Не с пустым же карманом ходить, пока эти жлобы раскачаются. И так брал уже утром две… Спросят, как их потратил. А что сказать? Не рассказывать же… Да пошли они! И так тошно их видеть. Теперь всю дорогу дома торчать будут, две недели. Какой пидор придумал эти каникулы… Хорошо, интернет. Хоть с тёлками пообщаться. Может, выгорит что… До Пашки – три остановки. Нормально. Олеська классная. Жаль, без Пашки боится… Может, денег не даст без него. Он – хозяин. Он сам всю дорогу командует, что куда. Не, мелочь-то даст, по любому даст на троллейбус, это не деньги. Может даже, и тыщу даст из своих… И поем хоть по-человечески. А то дома пристанут стоять над душой, хоть из комнаты не выходи к этим тварям… И гости, как пить дать, сидят уже. Такие же упыри… Как домой неохота! Может, Пашка меня позовёт с ними потусить? Или просто у них остаться, если уедут в клуб или там куда они... И один посижу. Даже, может, на улицу выйду. Погуляю. Кого-нибудь, может, склею… Центр близко, ёлки, гуляния. Не то, что у нас – глушь, окраина. Все нормальные люди в центре тусят, кроме только лохов и лузеров… Есть как хочется! Целый день промотался голодный, кто ж знал, что Пескарь подставит… Сучонок, падальщик! Первая Партизанская, значит? Я ему покажу… Так бы к Пашке и не попёрся бы, даже в голову не пришло. Он у нас деловой, ему некогда. Надо чаще к Олеське заглядывать. Она умная. С ней рядом и сам как-то даже умнее делаешься. Полезно… Книжки мне посоветует, что получше. Вон у ней сколько книг – всё забито, все полки, и сверху ещё навалено… Я ей нравлюсь. Может, с кем познакомит. С приличной какой-нибудь, из хорошей семьи. Чтоб готовила… Чтоб уважала меня, как Олеська Пашку по типу... Может, есть у неё в универе знакомые… Ну а что? Я высокий, красивый, модный. Одет хорошо. Сам в журналах смотрел, как правильно одеваться… И умный. Может, не образованный, как они, но стремлюсь, я не виноват, это всё – жлобы эти... Родился бы я в нормальной семье, тоже был бы интеллигентный, начитанный… Надо будет очки купить. Мне пойдут…»

18.40

Даша

– Лен, ты где?

– Возле дома уже. За продуктами заходила, отец попросил докупить. У нас там с утра вечеринка старпёров. Старый год провожают. Потом свалят за город все… Ты дома?

– Нет. Издеваешься? Я в «Уюте» застряла, халат выбираю, давай посоветуй мне, какой брать.

– Ну.

– Такой есть тёмно-вишнёвый, с чёрными отворотами. И ещё фиолетовый мне понравился. Не пойму.

– Махровые, банные?

– Нет. По дому ходить. Не банные. Банные тоже есть, мне там персиковый понравился. Такой толстый, густой. Но банный вроде обыденно как-то, не празднично. Не на Новый же год…

– Бери оба. Вишнёвый и банный персиковый. Тапки есть?

– Ага, тапки всё уже, тапки сразу купила… Лен, я ещё тут подумала: надо Садикову чего-то. Чего ему?

– Садикову – без меня. Вот ещё не хватало мне Садикову подарок думать.

– Ну Лееен…

– Да не знаю я, что ему! Это – ваше, интимное, ты сама должна…

– А кто ему сдал меня с потрохами? Он сейчас эсэмэсил. Типа мол, поздравляю, смайлики. Ты, Мухина, предатель. Сюрприз испортила.

– Даш, он просто боялся тебе звонить. Он с утра ещё домогался – звонил, писал. Волновался. А ты…

– Тогда думай подарок ему. Раз такая заботливая.

– Буду я ещё голову забивать твоим Садиковым!

– Лен, я правда серьёзно. Времени уже нет. До дома доехать, переодеться… Лен, костюм надевать или там уже, ближе к делу?

– Я с собой возьму, там надену. Не идти же по улице в таком виде.

– А я сразу хотела. Ну ладно, я тоже с собой возьму. Там переоденемся, да?

– Да. Ты не передумала? Все хотят, чтоб ты Пугачёвой оделась…

– Я ей в прошлом году была, перебьются.

– Ну и что? Зато классно ведь было, Даш…

– Пугачёвой меня узнают все сразу, а я хочу, чтоб сюрприз. Чтоб никто не узнал.

– И я?

– Да ты видела, Мухина! Даже не интересно… Помнишь, я год назад Машке Котовой с третьего этажа для спектакля школьного делала? Ну вот, это он и есть.

– Сова, что ли?

– Точно! Как в «Что? Где? Когда?»! Вся в пёрышках, мягкая, тёплая. И по снегу можно валяться, и вообще. А глаза – такие очки специальные, жёлтые, круглые… Может, мне её сразу надеть?

– Ага. Потом будешь как дура в маршрутке ехать, людей смешить…

– Ладно, нафиг тогда… Лен, что Садикову-то?.. Ну Ле-ееен…

– Даш, отстань уже, а? Что первое на глаза попадётся, то и бери. «Молескин» какой-нибудь. Или кофр. Или можно фотоальбом…

– Лен, какой тебе тут «молескин»? Я стою в магазине домашних товаров, здесь трусы, майки разные, полотенца, подушки, постельное… Что, подушку ему дарить? Или это слишком интимно? Лен, давай помоги! Я уже никуда не успею! Мне ещё надо тортик купить домой, шампанское маме, жратвы там какой-нибудь навороченной… Леееен!!

– Купи ему майку красивую. Или тапки.

– Точно! Тапки! Я тапки прикольные видела, в виде медвежьих лап! Мохнатенькие, аж с когтями!

– Во-во. То, что надо. Садиков обосрётся от радости. Он в них спать будет и по улице в них ходить…

– Всё тогда, позвоню часов в девять, нормально?

– Ага! Ну давай, жду, пока!

18.45

Влад

«Надо было, наверно, Олеське цветы купить. Как подарок. И Пашке чего-нибудь тоже на Новый год, не особо богатое, так, чисто символически… Были ж деньги!.. Чего теперь, всё равно денег нет… Ничего. Они – родственники, поймут… Хорошо, что Олеська одна сейчас. Отдохну, настроенье поправлю, борща поем…»

Брат был дома. И даже сам отпер дверь, недовольно поморщившись: проходи, раз пришёл. Горохов разулся, прошёл на кухню. Сунулся в холодильник и тут же огрёб: не лезь, дома будешь по полкам шарить, сиди и жди! Горохов сидел и ждал. А Олеськи всё не было. Брат враждебно и нервно гремел сковородкой, что-то разогревал. Положил на тарелку, поставил перед Гороховым: ешь и вали, нам некогда. Картошка была пережаренной, недосоленной. Сверху брат раздражённо швырнул ломоть ветчины и тонкие полупрозрачные кольца лука – сорвал с какого-то блюда, из холодильника, – по всему, приготовлено для гостей. И, подумав, добавил мелких солёных огурчиков. На этом программу гостеприимства он, видимо, посчитал избыточной и исчез. Горохов поел, налил чаю. Пить не стал – ждал чего-нибудь к чаю сладкого. Про него, казалось, забыли. Он встал и пошёл искать. Всюду был ремонт и разруха. Горохов припомнил, что брат что-то говорил такое насчёт ремонта, давно уже. Две комнаты были готовы и выглядели невероятно, как из журнала, – аж дух захватывало. Горохов прошёл вглубь, дальше, на голоса. Увидел Олеську – в ослепительно-офигенном платье. Она сразу обрадовалась, стала спрашивать, хорошо ли это и то. Горохов со знанием дела давал советы, прищуривался оценивающе, кивал. Олеська меняла наряды и украшения. Они, вроде, действительно торопились куда-то, потому что она не расспрашивала, как дела. Про стихи, что он дал ей прочесть в прошлый раз, не упомянула. Кроме нарядов, сегодня ничто её не волновало. Дура. Горохов обиделся и вернулся на кухню. Нашёл банку сгущёнки, открыл и ел – прямо ложкой, с куском батона. Никто ему не запрещал, никто им не интересовался. Брат вышел из ванной и тоже теперь забегал, размахивая рубашками, галстуками, пиджаками. Приглашать его ехать с ними он и не думал. Иногда он заглядывал и на кухню – проверял, и морщился как от боли, но не говорил ничего, лишь вздыхал: ну ты скоро?.. скоро?.. Горохов со злости всё ел и ел, пока банка не опустела. Но он всё равно ещё долго сидел и скрёб её, подчищая остатки на стенках. И думал, что брат ему не одолжит теперь никакую тысячу. Даже, может, и на маршрутку не даст. Да и пусть.

Олеська и брат уже были готовы к выходу. Брат громко кому-то звонил, объясняя адрес. Сидеть дольше не было смысла. Здесь его никто не оставит. Даже ради приличия не предложили. Знают же, что с родителями напряг. Вот козлы. Горохов налил ещё чаю. Брат побагровел, но Олеська его отвлекла какой-то своей пустяковиной, а Горохов, пользуясь случаем, попросил: можно, я здесь у вас останусь? у меня денег нет на маршрутку… дома – жуть… Брат, ни слова ни говоря, полез в портмоне и достал красненькую купюру. Положил на стол перед Гороховым. Улыбаясь скупой деревянной улыбкой, выдавил: с новым годом. Горохов буркнул «спасибо» и поплёлся в прихожую одеваться. Пока никого рядом не было, залез в повседневную братову куртку и выгреб себе всю мелочь: не пятитысячной же купюрой в маршрутке расплачиваться!

Брат явился с какой-то тряпичной сумкой: держи подарок. Горохов взял и шатнулся от неожиданности: такой тяжести он не ждал. Посмотрел – пудовая гиря. Олеська стояла рядом и улыбалась. Сказала, что эта гиря ужасно мешает, куда её ни поставь. А брат уточнил, что гиря – для матери, для хозяйства: ей какую-то надо капусту квасить, а гиря – как груз, вместо камня. И они поспешили скорее Горохова выставить, пока он вдруг не передумал и не отказался от издевательского сомнительного подарка.

Горохов поплёлся на остановку. Народу теперь стало больше даже, чем утром. И все шумные, все какие-то сумасшедшие и весёлые.

«Могли бы с собой взять… Козлы. Я нормально одет, вписался бы. И вообще. Я бы не напрягал их – тусил бы сам по себе… Семья называется! Всем насрать. И Олеська не лучше. Одни шмотки теперь в голове. А ещё называется умная. Ишь, вырядилась… Для кого? Не для Пашки же… Ну и ладно. Ему так и надо. Посмотрим, кто посмеётся последним. Посмотрим, когда Олеська уйдёт от него, ага. Откупился деньгами – от брата! Думает, деньги решают. Как же! Деньги свои вонючие мне суёт… Думает, я от радости до потолка буду прыгать, вот ещё! Никакого сочувствия, понимания… Не спросил даже, где я был, почему пришёл, не замёрз ли… А может, я заболел? Может, я воспаление лёгких там подхватил? Нет, им не интересно. Им некогда. Человек, может, умирает, а им насрать. Эгоисты все, даже Олеська. Без Пашки-то – сю-сю-сю, так и вертится, так и спрашивает: вкусно ли, мол, не надо добавки? А при Пашки как будто мы не знакомы, как будто чужие, а не семья… Даже слова сказать не может. Боится. Предательница двуличная… Шлюха. Все они…» 

21.05

Даша 

– Даш, ты где? Уже вышла?

– Ага, иду… Как раз тебя набирала…

– Даш, у меня аврал, тормозни, а? Возвращайся домой, жди моего звонка.

– «Возвраща-аааться – плоха-аая примета… Я тебя-аа… никогда-аа не забу-уу-ду…»

– Даш, хорош уже мозг выносить. Я серьёзно. Не раньше, чем через полчаса… Или, хочешь, ко мне приезжай.

– Ой, Ленка, такой снежок офигенный у нас, ты бы видела! Ты на улице?

– Да. Беньку с Митькой выгуливаю. Представляешь, они за весь день их ни разу не вывели. Забухали с утра. А сейчас собираются за город. Дай бог, через полчаса свалят. Облом, да?

– Бывает. Ты не волнуйся, успеем. Раньше одиннадцати не начнётся.

– А ты?

– Что – я?

– Ты же вышла уже. Приезжай!

– Нее, я лучше пешком через парк пройдусь. Мне полезно. Сто лет не гуляла нормально... Меня до сих пор от сегодняшнего колбасит! Не могу поверить! Лееен, я такая счастлииивая!

– Даш, я тоже счастливая. Только ты там не увлекайся. По набережной не вздумай, там ветер. Голос простудишь.

– Ага. Ленка, здесь такой снег! Прямо толстыми комьями! Хлопьями! Как в кино! Ты не представляешь!

– У нас тоже немножко есть. Такой меленький…

– Да ну тебя, Лен! У тебя не снег, а фигня! Я тебе сейчас сфоткаю типа на память. Ну и денёк у нас был…

– Угу…

– Ты чего там, прикуриваешь?

– Угу… Как там Нина Борисовна? Подарила ты ей уже?

– Положила под ёлку. Велела пока не смотреть, чтобы ровно в двенадцать, когда куранты… Ой, она так обрадовалась, чуть с ума не сошла! Сразу всем принялась звонить, сразу хвастаться, что какая я молодец, что конкурс прошла, что петь буду по-настоящему…

– Про «Мурку», надеюсь, ты не сказала?

– Издеваешься? Она думает, что приличное заведение, для культурных людей, с классическим джазовым репертуаром…

– Ну и правильно. Не говори про блатняк. Расстроится.

– Ага. Я, когда ей сказала, что столько денег теперь у нас будет, сама только что поняла. Как-то раньше не доходило. А теперь я могу её даже в Италию, например, отправить уже в феврале. Она всю жизнь мечтала Венецию посмотреть… Ну там, архитектуру какую-то…

– Ну и слава те! Нина Борисовна классная. Надо будет зайти как-нибудь, сто лет не была у вас.

– Она тоже тебе постоянно приветы передаёт. Спрашивает, как ты, как дела. Всё такое.

– И ты ей передавай. Блин, как вспомню…

– Ага. Я и так всегда передаю... Лен, а я ей не говорила. Она ведь не знала, что я туда собираюсь, что звонили, даже не знала. Она бы заволновалась, нервничать стала. А вдруг бы не взяли?

– Правильно. Лучше по факту уже, ты правильно…

– О, Лен, ты не знаешь, а Садиков кем будет?

– Знаю. Секрет пока.

– Ну какой может быть секрет? А вдруг я его не узнаю? Вдруг какой-нибудь Лыков полезет ко мне целоваться, а я буду думать, что это Садиков… Говори!

– Ты должна типа сердцем почувствовать.

– Лен, не смейся, это серьёзно. Моё сердце сегодня устало уже, оно чокнулось от потрясений. Оно меня может это… дезориентировать. А тут ещё Садиков со своими сюрпризами… Ну скажи!

– Он пиратиком будет. Карибского моря. Как Джонни Дэпп.

– Один? Или их там штук пятнадцать будет пиратиков?

– Не знаю. Вроде один… Ларионов будет Тарзаном, Тимоха – Маугли…

– Кто бы сомневался! Ларионову только повод дай голышом поскакать! Придурок… И Тимоха – туда же. Маугли! Детский сад! Все с ума посходили... Ещё кто кем?

– Голышев – мушкетёром, Андреев – Карлсоном. Им Танюха костюмы делала.

– Андреев прикольный, не то что там… А Голышев, сразу видно, дамский угодник. Конечно, и шляпка с перьями, и в кружавчиках весь, в жабо… Ну ладно. Зато хоть не с голым торсом, как эти… А Петька Кулкаев кем?

– Петька вроде Отшельником собирался. Или Старцем. Таким дряхлым, в седом парике… У Лачугиной спрашивал всё про грим. Она ему помогала лицо делать. Только ты – никому! Делай вид, что его не узнала, а то обидится. Я Лачугиной обещала, что не скажу, она по секрету…

– Не вопрос, Лен, кому я скажу… А другие? 

– Про других ничего не знаю, вот честное слово, Даш.

– Ладно. Не надо мне про других. Ты гуляешь ещё?

– Ага. Митька с Бенькой тут прыгают, не хотят домой. Наши грузят машину. Сейчас свалят уже, слава богу. Я за ними слегка приберу и отправлюсь, нормально?

– Нормально. Не торопись. Я гулять хочу. Вот, к парку как раз подхожу…

– Там, наверно, народ отрывается?

– Ну. Слышишь, музыка? И салюты бабахают…

– Осторожнее. Не люблю я эти салюты…

– А я люблю!

– И придурки эти с петардами… Осторожней!

– Забыла сказать. Я с Алиной уже разговаривала, из дома ей позвонила. Лен, она классная! Даже и не подумаешь! Всё раскинула, как чего. Сказала, что я шикарно пою и чтоб ничего не боялась. И… В общем, Лен, это просто… Слов нет!

– Только не говори мне, что это чудо.

– Чудо, Лен! Настоящее Новогоднее чудо!

– Чудо это когда ни с того, ни с сего. Когда – не за что. А у тебя был труд. И талант, конечно, но сколько, ты вспомни, пришлось всего… Это не чудо. Это закономерность, Дашка. Иначе быть не могло.

– Могло! Ты ведь знаешь, как всё устроено…

– Плевать! Не сейчас, так потом бы сложилось. И всё. Никакого чуда. Чудо – для тех, кому не на что больше рассчитывать. А у тебя есть ты. И твой голос. Короче, ты заслужила. Всё правильно.

– Мухина, не смущай меня. Я сейчас зарыдаю от чувств-ссс…

– Давай. Я послушаю. А то ржёшь постоянно…

– Мухина, если б не ты, ничего бы не было! Кто со мной эти песни часами долбил, кто мне бесплатно аккомпанировал, кто…

– Считай, я твоё «спасибо» услышала. Выдыхай.

– Ты мне праздник уже не испортишь, Мухина! Мы сделали это! Мы…

– Всё, я домой. Минут через двадцать-пятнадцать буду готова. Примерно в десять пятнадцать встречаемся в центре у памятника. Успеваешь?

– Ага. У меня ещё куча времени. Парк пройду, а потом на маршрутку.

– Давай тогда… Нину Борисовну с кем оставила?

– С тортом.

– Даш, я убью тебя! Хватит ржать!

– Нет, правда. Она диссидентку Евтееву пригласила. И Лёлишну… Помнишь Лёлишну?

– Кто ж такое забудет…

– Вот. Они там уже хлопотали, на стол накрывали, я как раз уходила. Так что она в порядке, она не одна.

– Слава богу. А то я уж думала…

– Мухина, я как в сказке! Прикинь, я иду, а вокруг красота как в кино такая… И снег! Ты не представляешь…

– Особо там не загуливайся! Минут двадцать – и на маршрутку!

– Да ладно тебе, Лен. Когда я опаздывала?

– Всё, бегу… Созвонимся!

– Ага… Пока…

21.15

Влад

«Так и знал! Так и знал, что дерьмо не закончилось! Как пошло с утра, так и весь день! Надо было такси брать. Ага, сэкономил… Разменять бы пятёрку и ехать, как человек. Нет, присралось в троллейбус лезть, в развалюху скрипучую! Все маршрутки – битком, а народ всё откуда-то копится, всё приходят со всех сторон, мудачьё… Пашка мог бы, козёл, на машине подбросить, пока ещё трезвый. На машине всего – минут двадцать, не больше. Нет, он, видите ли, за руль сегодня не сядет, у него, видите ли, принципы. Пидарас… И куда им опаздывать? Время есть, до курантов ещё три часа, даже больше… А я должен в троллейбусе из-за него трястись – стоя, даже не повернуться… битком. Набились как шпроты и ржут ещё, веселятся. Шуточки шутят. Психи придурочные… Так им и надо, что он сломался. Пускай теперь как хотят. Посмотрим теперь как они пошутят, уроды. А мне через парк даже ближе, ещё удобнее. А они пусть стоят и ждут до следующего троллейбуса. Смешно им, да? Весело им, ага! И чего-то все лезут, все поздравляют… Реально психи! В троллейбусе едут, нищие все, одеты как чмошники – а туда же! Все делают вид, что счастливы. Нищеброды. Так я вам и поверил, уроды, быдлы… Говна унылые… Сами только завидуют. Вон, те на меня как смотрели… Потому что одет по-другому, не как они, а со вкусом, стильно, как из журнала. Потому что я книги читаю, я – мыслящий человек, а не мясо. Мне всё равно, мне насрать на их ценности. На их грёбаный Новый год… Они видят, что птица не их полёта, и бесятся. А потом поздравляют, прикидываются. И лезут, всё лезут, лезут… Особенно эта, накрашенная. Блядища. Специально ко мне в троллейбусе прижималась и охала. Шлюха. Так и лезла в лицо губами под видом, что – с Новым годом, а в самом деле – бухая и озабоченная. Ненавижу. Правильно я ушёл, не стал дожидаться на остановке. Мне – куда торопиться? Папаша нажрался уже, стопудов, и мамаша тоже… Сидят, осовелые, жирными рожами в телик пялятся. Зомби… Ещё снег этот сраный в глаза теперь… Вот дерьмо!.. Эта гиря ещё… Может, выкинуть? Здесь, под ёлкой, оставить её, и всё. Пашка сам бы тащил, нашёл себе дурачка. Не, не надо пока выбрасывать. Буду силу копить, заниматься... Мне ещё Пескаря надо встретить когда-нибудь. Пескаря и всю кодлу его вонючую… Сука, что за день? Только дерьмо вокруг! И Пескарь, сволочь, гнида, и Пашка… И даже Олеська! Олеська совсем испортилась: скурвилась, пидараска… Ещё скотч этот брал, столько денег истратил, а им хоть бы хер, они – там, в бассейне, на тёплой даче, с элитными тёлками… Ненавижу!.. Парк гнилой этот засранный ненавижу! Малолетки тупые с петардами… Суки, пусть только подойдут, я им в жопу петарды эти засуну! Блядь, да блядь, сколько можно?!.. А эта ещё заступается: «Это дети, оставьте, не трогайте…» Дура. Выдра… Пошли вы все! Пусть только попробует хоть одна тварь подкрадётся ко мне со своими петардами… пусть только, блядь, попробует…»

Горохов сошёл с просторной общей аллеи на узенькую собачью тропу и пошёл по ней, яростно, с силой, размахивая тяжеленной тряпичной сумкой, ударяя деревья, сбивая густющий снег вместе с жахлыми ветками хрупких жидких кустов и сгибая, надламывая к земле упругие неподатливые еловые лапы. Так и шёл, оставляя после себя отчаянный безобразный тревожный след.

*     *     *

Даша шла по тропинке, останавливаясь то и дело: не могла наглядеться на снег, такой сказочный, чудный, такой нездешний. Слева, невидимый за деревьями, суетился город: шумели машины, гудели клаксоны, визжали пронзительно тормоза. Справа, тоже невидимые отсюда, гуляли люди – с детьми и собаками, целыми семьями или даже большими нечаянными компаниями. Принимали всех – каждому были рады здесь, всех привечали, желали счастья и наливали шампанского. Даша тоже вначале пошла по центральной аллее, вдыхая праздник и радостно вздрагивая от внезапных взрывных салютов. Но её так переполняло, так внутри что-то перехлёстывало, что она, не справляясь, сбежала прочь – на тропинку, подальше, за ели, в смятенное одиночество: оклематься, прийти в себя, пережить это всё и привыкнуть, чтобы дальше, потом уже, просто нормально жить, как ни в чём ни бывало. Сейчас это ей казалось несбыточным, невозможным. Хотелось громко кричать или петь. Да, петь. И Даша запела. Надо было беречь от простуды связки, поэтому она пела внутри себя, во весь голос, не открывая рта. И летела за снежными хлопьями, и парила, кружась вместе с ними медленно над землёй, сливаясь с огнями, деревьями, смехом людей и раскатами фейерверков, растворяясь бесследными отголосками в безграничном пустом и приветливом чёрном небе. Она побежала вприпрыжку, но пакет с костюмом мешал, надо было надеть костюм сразу, подумаешь, все бы поняли, вон их сколько сейчас в костюмах. Она закружилась, подбрасывая пакет всё выше и выше над головою, и ловила его, и кружилась, и прыгала, и кружилась ещё, пока не увидела – кто-то идёт навстречу, и пошла просто так, стараясь не выдавать своего чрезмерного ликования…

Влад Горохов шёл по тропинке, и справа был шумный город, а слева – гулящий люд. Даже здесь, за деревьями, было не скрыться от праздника: он просачивался, проникал, ранил всполохами и визгами, огоньками и смехом. Даже здесь Владу было не по себе – слишком громко и слишком ярко. Чужое веселье так его раздражало, что не было сил терпеть. В довершение ко всему на тропинке – его тропинке, он первый здесь! – появилась девчонка и прыгала, и кружилась, подбрасывая что-то вверх – то ли шапку, то ли игрушку, он не мог различить вдалеке. Только этого не хватало. Мало парка ей, что ли. Горохов не собирался ей уступать. К тому же он вдруг её вспомнил, или как-то вдруг угадал – узнал красную куртку и длинные рыжеватые волосы. Та кошмарная девка! – лохудра, что утром, на остановке, ржала как кобыла прокуренным грубым голосом. А теперь она тут идёт. И подпрыгивает… Перестала. Всё равно – ненормальная. Пьяная. Волосы как попало, нечёсаные, перепутанные, как со сна, или, может, валялась где. Куртка вся нараспашку… Скорее всего, из машины только что вылезла. Из чужой машины. Вот шлюха. Её, может, вообще просто вышвырнули за ненадобностью. Напоили, оттрахали и – свободна. А она даже не понимает. Идёт, шатается. Рот до ушей, как тогда. Ну и мерзость. Дрянь. Проститутка. 

Она шла ему навстречу и улыбалась. Ему улыбалась, глядя прямо в лицо. Словно тоже узнала его и знала ещё откуда-то. Знала весь его этот день, несуразный, подлый, неправильный. Ему показалось даже – она поёт. Он прислушался, насторожился, но ничего не услышал. Только пьяные возгласы из-за деревьев, с центральной аллеи, и громкий вульгарный смех, перекрывающий музыку импровизированного катка. А она улыбалась, глядя ему в глаза. Она приближалась. Она издевалась, она смеялась над ним. Он больше не мог себя сдерживать. Размахнувшись, он с силой ударил её своей сумкой – прямо в лицо. Она сразу упала, но он продолжал бить ещё и ещё, а потом пошёл. На снегу, возле Даши, остался чёрный пакет с карнавальным костюмом. Он подрагивал, как живой, и тихонько шуршал. Но уже через полчаса всё затихло под сенью снега.

СВЕКРОВЬ

(из книги «Серёжа и Оля»)

– Надо что-то делать! – Серёжа ходил большими кругами по комнате. – Всё рушится. Надо что-то придумать. Может быть, нам детей завести?

– Уже было, – буркнула Оля.

– И где они?

– Вот.

Оля встала с дивана, взяла со стола фотографию и сунула под нос Серёже. 

– Хуясе, – восторженно протянул Серёжа. – Какие красивые.

– И большие.

– Во-во! Красивые и большие. Хуясе.

Он сел на пол, поцеловал фотографию и замер на время, любуясь.

– Дети нас не спасут, – произнёс Борис. – Мы не можем заткнуть ими дыры.

– Ну… Какие-то можем… – Касьян искал компромиссов.

– Не нашими! – рявкнула Оля. – Наши здесь не пройдут. Затыкайте иначе.

– Нельзя путать личное и общественное, – подтвердил Антон.

– Их может остановить только смерть, – констатировал Дима.

– Точно. Надо поставить их перед фактом смерти. Тогда они наконец поймут. Войска возьмут нашу сторону. Мы укрепим позиции. Мы победим.

– Достали, – сказала Оля и выдернула фотографию из рук блаженствующего Серёжи. Тот встрепенулся, вглядываясь в реальность.

– О! – воскликнул Борис. – Это я! 

Телевизор транслировал запись вчерашних событий. Все замолчали. Оля ушла на балкон наблюдать облака. Каждый искал себя и в конце концов находил. Остальная толпа была ненадёжна, случайна и сбивчива.

– Я понял, – сказал Серёжа. – Ей надо с кем-то дружить. У неё совершенно нет женских подруг.

– Ты о чём? – поинтересовался Дима.

– Наш брак на грани распада. Его необходимо скрепить чем-то извне. Она абсолютно оторвана от действительности. Последствия налицо.

– Этот хер мне знаком, – задумчиво проворчал Антон, поставив запись на паузу. – Он жесток, агрессивен и нездоров. Он всегда начинает первым. Остальные – за ним. Входят во вкус и после не останавливаются: избивают и винтят всех, кто попался под руку.

– Вот видите! – укоризненно всех оглядел Серёжа. – Что и требовалось доказать. Она живёт в мужском мире. Это ненормально. У неё должны быть подруги. В виде женщин.

– Чего?

– В виде баб, – пояснил Касьян.

– Баб нельзя подставлять. Они слабый пол. Видел, что происходит? Их тупо размажут. Повинтят без сопротивления. Ими дыр не заткнёшь.

– Не, ну можно, конечно, – Дима крепко задумался. – Если собрать миллион самых толстых баб и правильно их расставить на площади, оцепление можно порвать.

– Идиоты, – сказала Оля и выключила телевизор.

– Миллион толстых, верно расставленных баб, – это выход.

– И чтобы – с авоськами! – поддержал Борис. – И вообще, надо сумок на них побольше всяких повесить. С колбасой. С мясом. С водкой. С капустой…

– И с книгами.

– Предварительно их рассердить.

– Напоить.

– Напоить, в процессе и рассердить. Это – сила.

– Да это – пидец.

– Вы совсем ебанулись.

– Между прочим, мы – о тебе.

– ??

– В смысле, мы о тебе беспокоимся. Тебе срочно нужна подруга. Женщина.

– Толстая и с авоськой? Пьяная?.. Идиоты.

– Не хлебом единым, – глубокомысленно произнёс Антон, устраиваясь поудобнее на полу перед телевизором.

– Наш брак под угрозой, – напомнил Серёжа. – Почему не участвуешь?

Оля вздохнула, махнула рукой и пошла на кухню. Там была заповедная территория, куда до сих пор не ступала ничья нога.

– Не сейчас, – произнёс пожилой человек в приличном костюме, приветственно подымаясь из кресла. – Извините. Нарушены все запреты. Мир летит в тарары.

– Вы записаны? – хмуро поинтересовалась Оля.

– Да. На десять пятнадцать. На консультацию.

– Здесь все, блять, на консультацию, – страдальчески скрежетнула Оля. – Ваше время прошло. Уже полдень. Их выставить? Вам станет легче?

– Я подожду, – испугался чего-то вдруг человек. – Моё дело не столь серьёзно. Не безотлагательно.

– Не без… Что? – Оля повеселела. – Коньяку не желаете? Вы по какому вопросу?

– На предмет, извиняюсь, кинематографа, – человек коньяку не желал. – Есть фильм. Но я не могу – сам, своими руками… Всё равно, что котяток слепых топить…

– Оставляйте. Не ждите. Видите, что творится?

– Вижу. В том-то и дело. Прекрасно вижу…

Человек отсчитал аванс, расписался в книге и, церемонно раскланявшись, удалился.

Оля вернулась в гостиную и поставила фильм. Сюжет оказался из прошлой жизни – сто лет назад. Дворянские гнёзда. Дети. Родители их – безмятежные и мятежные. Споры о судьбах страны, о вере и о народе. Мальчик тонул в полынье. Другой пытался помочь, но впадал в неприязнь и сомнения. Когда тонущий мальчик исчез окончательно, собравшиеся решили, что мальчика никакого и не было.

Олю фильм заинтересовал. Он оградил её от беспокойных нынешних визитёров и примирил с ними: те отодвинулись и исчезли.

– Выключи, – подошёл Борис. – Ты всех погубишь.

- Почему?

– Президентский указ вступил в силу. Этот фильм запрещён особым распоряжением.

– Ты хочешь, чтобы кинематограф разрушил нашу семью? – заметался Серёжа.

– Не хочу. Я хочу как раньше.

– Раньше что, было лучше?

– Да.

– Раньше всё было лучше, – подтвердил шатающийся Антон. – Плавленые сырки. Родопи. Килька в томате. Квас. Даже водка.

– Было лучше, – Серёжа задумался. – Да. Были дети…

– Они и сейчас. Только выросли. Поженились, разъехались. Живут под вымышленными именами…

– Не передёргивай. Все мы живём под вымышленными именами. Таков расклад.

– Так было всегда.

– Да. Но теперь наши вымышленные имена опаснее настоящих.

– Что же, капитуляция?

Мужчины заспорили о насущном и про кинематограф забыли.

Оля смотрела фильм. Теперь было про рыбу. Лукавый шельма-мужик на рассвете вёл прогрессивно настроенных барчуков на реку – показать прикормленного сома. Всем было понятно, что сома никакого нет – и не было, и не будет. Но они шли послушно за мужиком через травы и буераки, – Оле вспомнился «Крысолов» – делали вид, что верят и в мужика, и в сома его, и в любой несусветный бред. Оля решила, что это такая игра у них, только в чём её смысл и суть, разобраться была не в силах. Мешало отсутствие воздуха. Людей стало больше в разы или, может, в десятки раз. Некоторые курили.

– Кто все эти люди? – спросила Оля.

Для них это был верный знак. Комната опустела.

– Я устал, – подошёл Серёжа. – Ты могла бы освободить меня раньше.

– Кино интересное.

Серёжа скептически посмотрел.

– Не верю, – сказал он. – Так не бывает.

– И так не бывает. И – не так не бывает. Никак не бывает, – кивнула Оля – Какая разница?

– Ты поэтому смотришь кино? Ты хочешь, чтобы – как раньше?   

– Не хочу. Я хочу досмотреть кино.

– Хорошо.

Серёжа ушёл с ноутбуком на кухню и через время вернулся ликующий, словно праздник.

– Я создал протест! Мне пора!

Он уже был в прихожей и застегивал плащ.

– Ты куда?

– На митинг против отмены фильма. Я – ответственный. Я возглавляю.

Он поцеловал Олю и убежал, беспечный и безоружный.

Люди больше не знали, чем им заняться, и, томясь из последних сил, бродили по комнатам, изредка переругиваясь для поддержания формы.

Оля смотрела фильм. В фильме много болтали, много обедали, много пили и пели. Пел даже священнослужитель – о том, как Иисус ворочался и не мог уснуть, и попёрся слоняться по небу, шагая по звёздам и вниз, под себя, продавливая. Поп ритмично раскачивался, отбивая всем телом такт, а не просто ступнёй, как принято у служителей. Это было похоже на рок. «Время колокольчиков, – подумала Оля. – Вот ведь…»

*    *    *

Серёжа вернулся лишь к вечеру – в безобразной с чужого плеча грязной куртке и в мотоциклетном шлеме. Выглядел он счастливым и всемогущим, но скрывал за своей спиной под истерзанным триколором какое-то существо, полагая его за приятный добрый сюрприз. Сюрприз прислонил он пока что в прихожей к стеночке и, что-то ему прошептав, отошёл, чтобы не привлекать внимания.

Встречать его вышли люди – прежние, новые; стали спрашивать.

Серёжа поцеловал Олю и рассказал.

Когда он пришёл на место, митинг был на грани провала: никого, совсем никого, абсолютно пустое место – целая площадь, оцепленная войсками, и – никого. Только нищенка-бабка с плакатом, исписанным от руки неровными толстыми буквами: «Свободу кинематографу! Руки прочь от искусства!» – всё в этом духе. 

– Стоит там – одна, в центре площади. Вцепилась в древко, глядит. Люто, страшно глядит. Рожа вся скосоёбилась, зубы клацают, рукава развеваются. Сразу видно – не шутит. Ну, тут я подошёл. Укрыл её от последствий. Плакат забрал. Вот он, кстати. А она говорит: мол, если кино не вернут, я взорву себя. Завтра утром. Я типа договорилась с людьми. Мне помогут. Досказать не успела – явились прочие. И… В общем, началось. Было всё. Было… В общем, как надо было.

– Много?

– Тысяч пятнадцать, может.

– Из-за фильма? Не верю.

– И правильно. Я в сети написал, что это – всемирный порноблокбастер. Якобы наша власть его держит от всех под запретом, а сами смотрят. Искусство должно как бы принадлежать народу, и всё такое. Пацаны набежали прыщавые. Школьники, отроки разные, отроковицы, пенсионеры, библиотекарши, жулики. И солидные люди были, и всякие. Короче, мы победили. Поэтому – все свободны, спасибо всем и спокойной ночи.

Люди разочарованно потянулись в прихожую.

Серёжа выхватил свой сюрприз, чтоб не смяли или не прихватили вдруг по ошибке, и, сияя от предвкушения, установил его перед Олей.

– Смотри!

Жестом фокусника он сдёрнул с сюрприза ткань.

Оля глазам не поверила.

Убедившись, отпрянула. Лицо стало серым, больным, губы словно исчезли.

– Ты… Ты... Ты с ума сошёл?!

Серёжа не понял, но понял, что дело плохо: иначе бы Оля сказала обычное «ты ебанулся». Надо было спасать. Неясно только, кого.

– Я спасаю наш брак! – вспомнил Серёжа и ободрился. – Эта женщина станет с тобой дружить. Она сделала митинг. Она выбрала фильм. Сама!

Нищенка, тоже вглядевшись в Олю, вдруг затряслась всем телом, вытягивая вперёд узловатые, словно бы неживые, неподвижные крючья рук – ощупать, потрогать:

– Оленька!

– Это то, что нам нужно, – болтал оживлённо Серёжа, не замечая. – Сейчас мы помоем её, приоденем, накормим бульоном – ей сразу нельзя много есть, с непривычки умрёт. А завтра…

– Зачем ты её привёл? – Оля звучала враждебно.

Серёжа ошеломлённо замер. Такого ещё с ними не было.

– Тебе нужна женская дружба. Так будет лучше.

– Правда? А ничего, что это – моя свекровь?

– Быть не может! – Сергей подозрительно стал разглядывать нищенку. – Мама? – не очень уверенно произнёс он и взялся за голову.

– Олень. Эта мама – от первого брака.

– Со мной?

– Нет. С Белугиным. До тебя.

– Так Аркаша – ваш сын? – лицо Серёжи вернулось обратно и просияло. – Радость-то какая! Это он так удачно пустил вас по миру? Очень рад, чрезвычайно, весьма рад знакомству!

Нищенка потянулась к нему, бормоча о процентах, о компаньонах, о бирже, о цепких налоговиках, об игорных домах, о фортуне и неотвратимости рока.

– Дай ей денег и отведи на место. Туда, где взял.

– А как же наш брак?

– В порядке наш брак. И Раиса Викентьевна тоже в порядке. Да, Раиса Викентьевна?

– Оленька, дочка… прости меня, – заплакала неожиданно нищенка. – Прости ты меня за всё, дуру грешную…

Она попыталась упасть на колени, но не удержалась и полетела плашмя лицом в пол. Серёжа бросился подымать.

– Да вы ебанулись тут все, алкашня… идиоты…

Оля ушла на балкон – наблюдать явления. И – курить, курить.

– Идёмте. Я покажу вашу комнату, – Серёжа взял нищенку под руку и потянул прочь.

– Что она говорит? Что она сказала?

– Сказала: располагайтесь, наш дом – ваш дом… Всё такое.

– Она простила меня! Простила… 

Остаток дня Раиса Викентьевна безмятежно спала в своей комнате, приняв ванну и переодевшись в Серёжины шорты и Олин оливковый пеньюар. Вообще-то ей приглянулся кремовый, но оливковый был смиреннее и символичнее.

– Ты сама хотела. Помнишь, ты говорила, что хочешь усыновить какую-нибудь старушку?

– Не «какую-нибудь». А конкретную. Подходящую. Я чтобы сама её выбрала. В тех местах, где они, все старушки эти, содержатся. Хорошую. Кроткую. Тихую. Божьего одуванчика.

– Божьего одуванчика?

Сережа задумался.

– Сделаем. Будет тебе одуванчик!

Он выкрасил спящую старушонку в нежно-белый цвет и взбил её волосы так, что они плотным шаром окутали голову наподобие зыбкого шлема или даже космического скафандра.

– Лицо, – напомнила Оля.

На лице окаянной старухи жизнь оставила неизгладимые отпечатки прежнего. Узор морщин был не в пользу Раисы Викентьевны. Он её выдавал. Каждому становилось ясно, что она сварливая, вредная, жадная, хитрая, мерзкая ядовитая самка жабы.

Серёжа взял грим и тщательно поработал, меняя узор морщин. Морщины не поддавались. Пришлось прибегнуть к пинцету, скальпелю и кухонному тесаку.

Наконец всё было готово.

– Другое дело, – Оля рассматривала одобрительно. – Осталось внутри то же самое предпринять, и порядок.

– Разруха – в головах, – понимающе отозвался Серёжа и принял меры.

Он установил на столе водку, виски, коньяк и пепельницу и хотел немедленно разбудить Раису Викентьевну, но их призывно окликнули вдруг мятежные голоса в ночи, и они вышли из дому – погулять, заодно и проверить, как обстоят дела.

Дела обстояли по-разному и в зависимости. Беспорядки отчаянно множились тут и там, далеко ходить было не надо. Праздношатающиеся примыкали по интересам. Выждав нужное время, подъезжали отряды «оборотней». Митингующих настигали, били по черепам и по почкам, особо опасных отстреливали. Оставшиеся в живых меняли курс дислокации, начинали новые митинги, уже в новых местах, жгли костры, собирали средства. Затесавшиеся предатели тайком вызывали «оборотней», и снова лилась кровь, множились жертвы, тела развешивали на рекламных щитах в назидание, израненные бойцы подымались с земли и пели, и их голоса неслись далеко-далеко по воздуху и сливались, и крепли, и множились – песню подхватывали другие, восставшие из бытия и небытия, из пороха и иллюзий, и весь город казался охвачен могучей нечеловеческой музыкой и омыт слезами и кровью и никто не хотел умирать и не умирал не сдавался наш гордый варяг ни врагу ни жене ни другу и было яростно и отважно, правильно и светло…  

Серёжа и Оля тоже вступили в хор и какое-то время пели, пока их не накрыло катарсисом. В тот же миг все слова из них разом исчезли – слова песни и жизни слова: все-все-все. Это было знамение: время идти домой и ложиться спать. И они отправились. И легли. И спали от всей души. А массовые беспорядки проистекали по нарастающей, как и должно. Каждый занят был своим делом.

*    *    *

Наутро квартиру заполнили новые люди – те, кто выжил и те, кто был к этому на пути. Они рассредоточились повсеместно и сделались незаметны, погрузившись кто в кому, кто в думы, кто в пылкий горячечный бред.

Раиса Викентьевна хлопотала вокруг, омывая их раны слезами, и слёзы делали своё дело: тела заживлялись, раны затягивались, души цвели, прояснялись. Был белый день.

Оля, не отрываясь, смотрела фильм. Показывали человечью давку на коронации. Трупы везли на телегах незнамо куда: все дороги были заполнены, был тупик отовсюду, и трупы томились на солнце, прямо под окнами, из которых выглядывали любопытные, но осторожные рожи живых людей.

– Так нельзя, – вклинился неудачно Серёжа. – Не отвергай её. Присмотрись.

– Она скучная и беспонтовая. Что с ней делать? Как её применить?

– Вы должны подружиться. Это потребует времени, понимания и терпения. Возможно, пройдут недели, месяцы, годы…

– Ты ебанулся. И всё это время она будет шариться здесь?

– Пространство сближает. И время.

– Нет. Время – лечит.

– Не спорь. Время много чего. Постепенно у вас обнаружатся общие интересы, завяжется общий круг…

– Короче.

– О! Есть же пособие! Я в книжке читал, как дружить. Та-ак… Сейчас…

Серёжа вернулся из библиотеки с книгой, пальцем удерживая в ней нужное место, чтоб не исчезло.

– Вот, слушай. «Узнать можно только те вещи, которые приручишь… У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня…»

– Знаю, – сказала Оля. – Дальше там про пшеницу и про золотые волосы. Про узы. Про розы. Про баобабы, которые надо с утра, иначе – кранты. Про сто тысяч роз других и сто тысяч других лисиц. Ну и что?

Серёжа задумался.

– Я не знаю, – признался он – Но там речь о том, что главного не увидишь глазами…

– Зорко одно лишь сердце? – спросила Оля. Вышло сердито и горько.

– Да.

– Придётся это преодолеть. Забыть. Переждать время. Всё вернётся, но не сейчас.

– Почему?

– Они всё истрепали, всё выхолостили. Все розы и всех лисиц. Всех бабочек. Всех богов. Всех героев.

– Но как быть сейчас? Мы не можем ждать, пока всё закончится правильно. Мы можем не дождаться.

– Мы можем не дождаться, – подтвердила Оля, и они замолчали печально: Оля уставилась в телевизор, Серёжа – в книгу.

Подошли какие-то люди.

Помолчали.

Стали курить.

Телевизионный канал вторгся в фильм. Замелькала сводка событий вчерашней ночи. С особой тщательностью демонстрировались погибшие и безнадёжные – для опознания, для назидания и для выкупа.

– Это Касьян! – заорал Игнатий. – Блядь! Это мёртвый Касьян!

Он бился. Его успокаивали. Утащили на кухню, вручили Раисе Викентьевне.

Дальше были мёртвый Борис, мёртвый Дима, мёртвый Степан, мёртвый Цыпа, мёртвая Белкина…

– Я им говорил. Говорил! Так нельзя было! Это – не путь! – бесновался Максим, не находя нигде себе места. – Суки! Это – монтаж, провокация! Всё – нарочно… Суки, бля!! Выключи нахер!

– Он не выключается, – произнёс Серёжа. – Он – самопроизвольно, когда захочет.

– Как быть? – покосился Лазарь.

– А вот, – Серёжа изъял болванку с Олиным фильмом и выбросил телевизор с балкона. Тотчас, как по сигналу, в квартиру ворвался взвод серо-зелёных «оборотней». Они принялись крушить всё подряд дубинками, но крушить оказалось нечего – Серёжа и Оля давно избавились от всего лишнего и жили просторно, от скуки немного импровизируя.

– Что происходит? – поинтересовался Серёжа. – Вы явились разрушить наш брак?

– Мы явились по долгу совести, – отчеканили «оборотни». – Вами выброшен был телевизор. Акт неповиновения. Подлежит уголовному наказанию с допущеньем насильственных мер.

– Да ладно, – сказал Серёжа.

«Оборотни» стояли навытяжку как буратины, но уже начали свирепеть.

Оля снова смотрела своё кино – в другом телевизоре. К ней присоединились многие, чтобы не попадаться «оборотням», не мешать и не путаться под ногами.

– Не желаете плюшек? Сырников, круассанов? Горячие, с пылу, с жару! – из кухни ванильным облачком выплыла и сгустилась Раиса Викентьевна, радушно протягивая гостям поднос с дымящимися изделиями.

Главный перекрестился. Остальные уставились на свекровь, как завороженные.

– Берите же! Угощайтесь! – приглашала она. 

«Оборотни» попятились к выходу, перешёптываясь и подобострастно крестясь:

– Одуванчик! Ей-богу, он! Святой истинный крест!

– Божий Одуванчик!

– Божий…

– Реально Божий…

– Какие прекрасные люди! – воскликнула восхищённо Раиса Викентьевна, запирая за взводом дверь. – Верующие, сразу видно. Ишь, крестятся. А говорят, молодёжь пошла никудышная, ни в бога, ни в чёрта…

– Во-во, – подтвердила Оля. – У меня в кино – та же херь. Тоже верующие. Типа, крестятся. А в ответ – тишина…

– Да не-ет, тут не тишина уже, – задумчиво протянул Матвей, не отрывая взгляда от монитора. – Тут кровавый замес пошёл…

– А-а, прощёное воскресенье! – взметнулся Артём. – Помню, помню!

– Не прощёное, а кровавое…

– Ну, кровавое, – согласился Артём. – Прощёное Вербное Воскресенье. Кровавое. Прощёное Кровавое Воскресенье. Чистый Четверг. Пьяная Пятница. Я ж помню ведь. Проходили.

– Что с ней произошло? – тихо спросила Оля. – Она – не она. Её словно подменили.

– Может, ты в ней тогда ошибалась? Может, не разглядела? – предположил Серёжа.

– Вот раньше… С иконами против войска ходили. С Бого-ом, – уважительно пробурчал Иван.

– Ну-ка, ну-ка… А это – мысль! Это… Это…

Лазарь вскочил и забрал из рук Оли пульт.

– Ну-ка, ну-ка…

Он нашёл нужный фрагмент и восторженно замер. Показывали зимний день. Нарядные люди – бабы, дети и мужики – несли ко дворцу иконы. Затем появились пушки. Прозвучала команда: пли. Нарядные люди валились в снег. Остальные бежали прямо по ним и прочь – дальше, дальше по городу. В городе их поджидали конные всадники. Топтали конями, рубили шашками. Стреляли. Били кнутом. Всех подряд, уже без разбору. Упавших случайно и поскользнувшихся добивали штыками. Те, нарядные и с иконами, исчезали и таяли словно призраки, растворялись в крови. В снегу и в своей крови.

– Зачем всё это? – спросила Оля.

– Не знаю, – пожал плечами Серёжа

– Пригодится! – кивнул Мефодий. – На ус мотай.

– Гапоновщина? Ну уж нет!

– Не гапоновщина. Без обмана. По-честному.

– Эти тоже – по-честному. Детей взяли, приоделись в самое лучшее…

– Детей не возьмём. Есть старухи. Есть верующие. Есть план.

– Мне страшно, – сказала Оля – Смотри. Видишь, что происходит?

Серёжа вгляделся.

– Нет. Может, тебе показалось?

Оля не отвечала. Как заколдованная смотрела она на Раису Викентьевну. Лицо Раисы Викентьевны рушилось, лопалось на глазах с характерным звуком. Прежний грим осыпался кусками как черепица. Обнажались обрывистые канавы глубоких гнилых морщин; оттуда, как из-под земли, высовывались пучеглазые любопытные черви, жирные сплющенные пиявки, змеиные хищные головы, чешуйчатые хвосты и клешни каких-то ещё неведомых жутких тварей. Некоторые, освоившись, отлеплялись от тающей колыбели лица, падали оземь и расползались по комнатам или прилеплялись к стенам, подсвечникам, люстрам, и, затаившись до времени, замирали. Готовилось что-то ужасное.

– Это то, что нам надо!

– Уверен? Крови не будет?

– В город вводят войска. Танки, пушки.

– Из пушек – по воробьям?

– Не посмеют.

– А чья завтра очередь? Кто Площадь расстреливать будет?

– Эти, как их… Воцерковлённые.

– Что же, прямо в подрясниках так и выйдут?

– И в подрясниках, и в кокошниках, и с крестами на шее. Им не впервой. Они митинг уже работали в Марьино две недели назад.

– А что Бог?

– Бог в порядке. Он здесь при чём? Бог – отдельно, попы – отдельно.

– Их заставили.

– Ну, не то чтобы… Круговая порука. Деваться некуда. Круг у них известно какой. Круг нарушить нельзя. Можно только сплотить. Кровью зацементировать. Чтобы рыльца у всех в говне, чтоб никто в стороне не остался – чистеньким, незамутнённым…

Оля вздрогнула: изо рта Раисы Викентьевны вдруг вырвалось быстрое бледно-голубоватое пламя, а губы её стали толстыми, длинными, извивающимися и как будто даже пушистыми. Раиса Викентьевна взгляд её перехватила и всем лицом подмигнула. Затем, улыбнувшись с каким-то таинственным заговорщеским жутким смыслом, с губ сняла двух невообразимо огромных гусениц и бросила в её сторону. Оля вскрикнула, уворачиваясь. Разлила чей-то сок. Перешла на другое место, укрылась за мощными спинами. Закурила.

– Надо достать образа.

– Да! Как можно больше икон!

– Они не отвертятся. Мы поставим их перед выбором.

– Это безумие. Так не бывает. Ты видел? – спросила Оля.

– Что? – рассеянно произнёс Серёжа, думая о другом.

– Ничего. Так. Проехали.

– Простые, копеечные иконы погоды не сделают. Нужны дорогие. Подлинники. Кто у нас в ХХС?

– Комаров. Он организует.

– Из Лавры ещё подгонят. Из Оптиной, если надо. Из Свято-Данилова, из Донского... Да отовсюду!

– Чудотворные надо.

– И чтоб мироточили!

– Не вопрос. Не ссы. Замироточат.

Раиса Викентьевна обходила всех, угощая напитками, бутербродами, фруктами. Когда она наклонилась над Митрофановым, с лица её прямо в его бокал, тяжело прозвучав, скользнул крупный кусок затвердевшего мёртвого грима. Никто, кроме Оли, казалось, этого не заметил.

Оля закрыла глаза.

Серёжа что-то почувствовал и завертел головой:

– Что? Что происходит?

– Не обращай внимания, – сквозь зубы выдавила Оля.

– Я должен немедленно что-то сделать. Что-то исправить. Что?

Он замер, словно прислушиваясь. Оля не помогала ему, но Серёжа успел схватить суть.

– Понятно. У бабушки что-то с гримом. Я исправлю. Сейчас. Сейчас…

Серёжа бесшумно встал и направился к старушонке, но его отвлекли: явились новые посетители.

– В городе снова обыски. Вышел свежий закон.

– Что ищут на этот раз?

– Наличные. Забирают всё, что найдут. Лопатники потрошат. Нычки тырят.

– Быть не может.

– Ты лучше своим позвони. Если не добрались до них.

– У меня на ремонт тридцать тысяч было отложено. Всё подмели.

– У нас стольник лежал в тайнике. На учёбу откладывали пацану.

– Мы в поход собирались. В тайгу. Теперь – хуй. До копейки всю мелочь вынесли.

– Это провокация! Народ не потерпит – взметнётся!

– Народу насрать. Народ они не обыскивают. Только – списки. Народ в порядке.

– Да-а… За нас народ явно не впишется…

– Разделяй и властвуй.

Серёжа ушёл с новенькими в кабинет. Он дал им денег на первое время и наскоро основал фонд помощи для дальнейших. Было ясно, что это –  уже тенденция.

Оля пыталась сосредоточиться и укрыться в сюжете фильма, но ничего не вышло: Раиса Викентьевна волновала её гораздо, гораздо больше. Против воли своей наблюдала она дичайшие метаморфозы и удивлялась, что, кроме неё, никто странностей не замечает, будто так и должно быть, будто так оно было всегда.

Раиса Викентьевна угощала, и каждому в чашку, в бокал, в тарелку роняла с лица своего, как нарочно, трухлявый грим. Вместе с гримом и вслед за ним падали черви, личинки, ещё там какие-то насекомые жуткие твари, кишмя кишащие, неистребимо живые.

«А не дохуя у неё извёстки-то на еблете?» – подумала Оля. По всем признакам, грим уже должен был весь исчезнуть, закончиться, как кончается в мире всё, что пурга и тлен. Но грим продолжал отваливаться и падать, крошиться, вздыматься трещинами, обеспечивая среду обитания сонму мерзких алчных существ.

Оля вспомнила, что важнее всего – глаза. Она попыталась увидеть глаза Раисы Викентьевны, поймать взгляд, но гнусь шелестящая заслоняла, препятствовала, и Оля сдалась.

– А где мы возьмём прокажённых, юродивых и калек?

– Не волнуйся. За ними уже послали. Все двери будут распахнуты в нужный час.

– Старух не хватает! Немощных, безответных!

– Старухами мы нарядимся сами. Костюмы готовят.

«Она морочит меня. Но – зачем? Какое-то наваждение, – думала Оля. – Всё – игра, невзаправду. Иначе бы видели все. Нет ничего. Ни-че-го. Это лишь моё восприятие. И – мой страх…»

Рядом сидел Спартак и чистил для всех апельсины.

– Спартак, – позвала его Оля. – Взгляни на старуху.

– И чо?

Спартак подозрительно осмотрел Раису Викентьевну сверху донизу. Затем снизу доверху, подробно прощупывая насквозь, как металлоискатель.

– Всё чисто, – уверенно доложил он и взялся за апельсины – Ты, Оль, не волнуйся. Если было б чего, пацаны бы давно срисовали. Старуха в порядке. Вишь, крепкая, бодренькая, полезная. Корм приносит. Ништяк. На лучше, пожри витамин! – он установил перед Олей салатницу с дольками апельсинов, а сам принялся обгладывать кожуру.

Оля вскрикнула: в апельсиновых дольках, весело извиваясь, перетекали туда-сюда мучнисто-белые глистообразные сущности, а сами дольки были как приоткрытые чьи-то рты – сами по себе, отдельные от организма, оттого ещё более жуткие этими рыжими мокрыми и пустыми безрадостными улыбками.

– У меня на Таганке гримёрша знакомая. В «Современнике» парочка…

– Из Щуки и Мьюзик-холла возьмём.

– И пусть по своим пошарят. Чем больше, тем лучше. Нас не дохуя. Успеть бы…

Оля встала. Пошатываясь, побрела на кухню, опасаясь лишь одного: столкнуться нос к носу с Раисой, с её опарышами, с черепицей, мать её…

Обошлось.

*    *    *

Оля выпила чаю – сама заварила, тщательно и пристрастно вглядываясь. К чему-то ещё на кухне прикасаться она побоялась. Всё стало чужим, опасным и незнакомым. И это чужое, видела Оля, было уже целиком навсегда отравлено.

«Надо валить», – вдруг подумала Оля и зябко поёжилась: мысль показалась робкой, смущённой какой-то стеснительной и неправильной.

– Надо валить! – торжественно, с силою, словно на сцене, произнесла она, чтобы сгладить досадный осадок.

– Кого?! – не менее громко в ответ прозвучал чей-то ошеломлённый голос.

Оля выругалась непечатно.

В закутке за стеной холодильников на диване сидел человек – тот, вчерашний. Он, видимо, спал и только что пробудился.

– Не «кого», а «куда», – пояснила Оля. – Впрочем, ваш вариант тоже… Тоже, короче, в силе. Давно вы здесь?

– Да изрядно. За фильмом зашёл. Вдруг, думаю, сохранили, вдруг не… не уничтожили. И – оказался прав. Теперь жду, когда кончат смотреть. Мне не жалко. Пусть, пусть… А кого всё же надо валить? Не стесняйтесь. Я к вашим услугам. Палочкин.

– Тот самый Палочкин?

Оля, забыв все страхи, рухнула в кресло: только этого ей сейчас не хватало.

– Вам помочь? – Палочкин выполз из закутка и растерянно походил, неловко перемещая предметы. На кухне он был не в масть – не уместен и не приятен, что сразу бросалось в глаза.

– Не маячьте, – велела Оля. – Присядьте куда-нибудь. У меня от вас голова… Впрочем, не от вас… Ну вас нахуй. Вы всё запутали.

– Так я распутаю! – неожиданно вдохновился Палочкин. – Я распутаю! Вы расскажите.

– Рассказывать нечего. У свекры – пиздец лица. Оно осыпается. Как рейхстаг во время бомбёжек. С него падают беспозвоночные, земноводные и моллюски. Вот, собственно, и всё. Гусениц, апельсины и огонёк можно пропустить.

– Негусто, – обиделся Палочкин.

– По мне так достаточно, – рассердилась Оля. – Их дохуя. Они не прекращаются. Они происходят и происходят. Впрочем, что я тут вам. Не ваш профиль?

Палочкин помолчал. Он взял пирожок и стал его медленно есть, откусывая по крохе. Оля вспомнила и наблюдала. С пирожком ничего не происходило. Видимо, необходимым условием для потехи было присутствие лично Раисы Викентьевны.

– Надо взглянуть, – дожевав пирожок, разродился Палочкин.

Оля молча кивнула.

Палочкин с необъяснимым азартом бросился прочь из кухни.

Оля рассматривала пирожки, но попробовать не решалась.

Палочкин возвратился понурый, разочарованный.

– Кто бы сомневался, – вздохнула Оля. – Радуйтесь, Палочкин. Их вижу только я. Иначе давно бы все разбежались. Видимо, это гипноз. Или галлюцинация.

– Вряд ли, – вскинулся Палочкин. – Это бесы. Они именно так и выходят. Я знаю. Я изучал предмет.

– Бесы? – переспросила Оля и, подумав какое-то время, осмелилась уточнить. – Это… чьи бесы? Ейные? Или мои?

– Не уверен, – ответил Палочкин. – Палка о двух концах. Извините за каламбур. Со временем станет ясно. Время всех разъяснит.

– Что мне делать? – спросила Оля.

– Ничего. Отдыхайте. Гуляйте на свежем воздухе. Поезжайте в деревню. Там – рыбалка, грибы, сеновал, молоко парное, кузнечики…

– Кузнечики?! – рявкнула Оля. – Я тебе, блять, устрою кузнечики…!!

Пепельница полетела неверно, наискосок. Ударилась о косяк и, целая, не разбившись, куда-то скрылась. Палочкина к тому времени след простыл, словно заблаговременно он предвидел.

– Придурок, – буркнула Оля. – Феерический долбоёб. Извращенец.

Она взяла пирожок и умяла его с аппетитом, не думая ни о последствиях, ни о бесах. С неё было достаточно.

Старательно избегая видеть Раису Викентьевну, Оля прошла в гостиную и села среди людей досматривать злополучный фильм.

*    *    *

Время шло, и являлись курьеры. Докладывали состояние дел. Грядущее шествие было почти подготовлено. Серёжа стал нарасхват, его рвали на части и те, и другие, и третьи.

– Интересно, – сказала Оля подвернувшемуся Руслану, – почему никогда не приходят «оборотни»?

– Нахуя? – удивился Руслан.

– Как все. На консультацию, – пояснила Оля. – Неужели у них нет проблем?

Руслан озадаченно помолчал, а потом разразился вдруг громким заливистым хохотом. Оля пожала плечами и отодвинулась к Тимофею.

– Что тут у вас? – подошёл Серёжа. – Я тоже хочу поржать.

Поржать не вышло. Толпами вдруг повалили раненые, избитые, обворованные. Надо было устраивать их дела и оказывать помощь. Провозились до вечера: всех разместили, устроили. Тяжёлых прямо здесь, в доме, оперировали хирурги. Раиса Викентьевна помогала по мере сил, и всюду сопровождали её те же юркие червячки, гады, слизни, личинки и вся безобразная рать. Оля смирилась и лишь закрывала глаза, когда было невмоготу. И хотела, чтоб всё это поскорее закончилось: и свекровь, и протесты, и люди, и всё-всё-всё.

– Идём на крышу, – выхватил Олю из суеты Серёжа. – Справятся без тебя. Ничего.

– Ничего, – повторила Оля рассеянно. И они пошли.

Молча стояли у края, курили, смотрели на затаившийся перед ночными схватками город. Разговорами нарушать, портить вечер и тишину не решились: у каждого было что рассказать и каждый хотел не здесь, не сейчас, не так.

Их позвали на ужин. По крыше зашаркали, затоптались шумные басовитые люди. Делать здесь теперь было нечего. На мир надвигалась ночь.

– Я не могу, – произнёс Серёжа. – Я сделал всё, что мог. Всё бессмысленно.

Договорить не успел: его обнаружили и увели на совет.

Оля смотрела вдаль. Дом стоял на холме, город со всех сторон окружал его – хранил, охранял, препятствовал, ограничивал. Улицы в этот час были пусты. Но какое-то тихое, еле заметное шевеление происходило. Оля всматривалась и видела, как из подворотен стыдливо и воровато высовываются на краткое время небольшие отряды людей. Перебежками подбираются к подворотне – другой, ближайшей, – и там исчезают до следующей беглой вылазки. И так – везде, во всём городе. Как хвосты. Юркие, осторожные и пронырливые. Их судорожные перемещения напоминали движения невероятно длинного, бесконечного сказочного червя, разрубленного для опытов на тысячи мелких кусков, и теперь те куски конвульсивно искали друг друга – наощупь и наугад; пробираясь нелепо и хаотично, они всё же друг с другом сталкивались, сцеплялись, и дальше ползли уже вместе, уже смелее, даже нахальнее, вызывающим эдаким василиском, или воображая себя василиском, на деле им не являясь, – это только детали, мелочи: червь срастался, червь наступал…

– Это «оборотни», – сказал Сыч. – Добровольцы. Народные, мать их, дружины.

– А-а, – протянула Оля, ничего в виду не имея. Ей стало гораздо спокойнее оттого, что Сыч тоже видит червя, как бы он там не назывался.

В доме сделалось поспокойнее. Говорили вполголоса, по комнатам больше никто без дела не шастал. Но дом был уже чужим. В нём жил страх и тревога, и что-то ещё – ещё более тяжкое, обречённое. Раисины насекомые и моллюски и вся её идиотская, расплодившаяся донельзя камарилья погоды не делали: дом уже был не дом.

Оля взяла метлу и совок и принялась подметать коридор. Слизни, гусеницы, опарыши не скрывались, не убегали, – напротив, сами бросались под ноги, радостно забирались в совок. Оля не знала, что думать, и не думала вовсе. Физический труд избавлял. Раиса Викентьевна к ней подошла и встала. И стала смотреть. Хотела что-то сказать, но молчала. И Оля молчала. Молчала и видела ноги Раисы – в тапочках, жилистые, бугристые, некрасивые и неровные, в тёмных пятнах. Ей сделалось стыдно и неудобно как-то рассматривать эти ноги. Лучше были бы черви и жабы и весь набор. Она выпрямилась, перестала возить метлой по полу и взглянула Раисе в глаза. Терять уже было нечего. Оля не знала, что там увидит, в этих глазах, и была ко всему готова: василиски, медузы, горгоны – не всё равно?

Ничего. Ничего особенного. Глаза как глаза, обычные. Тусклые и усталые. Виноватые. Жалкие даже какие-то. Человеческие, без прикрас. Без чудовищ и оползней. И – лицо. Без грима лицо, настоящее. То, в котором пришла. Но узор морщин изменился. Узор стал привычным, родным, и уже не нуждался ни в гриме, ни в каких-либо дополнительных маскировках.

Раиса Викентьевна тоже смотрела – на Олю. Оле стало не по себе: «Что она теперь видит во мне? Тоже что-то такое, о чём никогда не скажет, и чего никогда не увижу в себе я сама?»

Надо было что-то сказать, и Оля сказала тихо:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – отозвалась Раиса Викентьевна еле слышно и медленно побрела к себе.

Оле хотелось плакать, но плакать при всех в коридоре она не могла. Ей хотелось реветь долго, громко, – выть в голос, орать всем телом, до самой последней слезинки чтоб, до конца. А для этого требовалось пространство и – время. Ни того, ни другого не было. Были непрекращающиеся личинки, моллюски, битая черепица прежнего неудачного грима – весь этот кошмарный день, не вмещающийся в совок, самовозрождающийся, шелестящий повсюду, повсюду…

Откуда-то появился Матвей. Встал. Уставился, охуевший.

– Всюду – жизнь! – уважительно пробасил он, сел на корточки и закурил, рассматривая содержимое переполненного ведёрка.

– Как это? – удивилась Оля.

– Как обычно. Так зарождалась когда-то жизнь на Земле. Нас не было. Только эти фитюльки и сопли в открытом космосе. Так рождается жизнь везде. До сих пор. Помнишь, как человеческий эмбрион выглядит в микроскопе?

– Не помню, – сказала Оля. – У меня они были внутри, эмбрионы. Не дошло у нас как-то до… чтобы под микроскопом.

– Тьфу! – Матвей театрально сморщился. – Вот вы, бабы…

– А как же бесы? – спросила Оля. – Если всё это – жизнь, то где бесы?

– Бесы – там, где назначат, – вздохнул Матвей. – Кого выберут, тот и бес. «Кто не спрятался…» – знаешь такую считалку?

– Значит, надо получше спрятаться? – вздохнула Оля.

– Типа того. Не светиться. Не выпирать. Не выёбываться.

– Чтобы жить?

– Чтобы как бы жить. Как бы так.

Матвей докурил и ушёл.

*    *    *

Оля сидела перед совком и смотрела на жуткий хаос. Надо было давно унести это, выбросить в мусор, но теперь это была жизнь. Оля не знала, можно ли выбросить жизнь, её основателей, на помойку. Всё ужасно склубилось, запуталось.

«Надо было брать пылесос – ничего бы давно уже не было, – подумала Оля. – Теперь уже поздно. Поздно…»

Оля метлой ограничила территорию хаоса и пошла ко всем.

– Где Серёжа? – спросила она.

– Он больше у нас не работает, – отвечали ей там и тут. – Он уволен.

Оля бродила по комнатам и искала Серёжу. Задерживалась у тяжёлых: подавала воды, делала перевязку. Особенно жуткими были спящие. Их лица теперь выражали нечеловечью муку, не то, что днём, когда все они так храбрились, бравировали и пыжились.

Подошёл Серёжа и обнял Олю за плечи.

– Их что-то гложет, – сказала Оля. – Смотри.

Серёжа смотрел на спящих и видел, как страшно во сне хрипят они, мечутся, стонут. Беспокойные жёлтые руки терзали и разрывали одежду, словно желая освободиться от невидимого чудовища, сжирающего изнутри их плоть или даже что поважнее. Оля увидела давешних насекомых, пиявок, слизней: они все были здесь и, осваиваясь, создавали гнёзда на лицах раненых пострадавших людей, но теперь это была жизнь, и Оля старалась их не касаться. Теперь она не понимала, как справиться с этой жизнью, и надо ли вообще с ней справляться.

– Если я намекну тебе, что вижу в Касьяне червя, ты что мне на это скажешь? – осторожно спросила Оля.

– Скажу, что скорее всего это – червь сомнения, – ответил Серёжа и потянул её к выходу. – Мы уходим.

– Гулять?

– Совсем. Мы отсюда уходим. Мы теперь здесь чужие, Оля.

– Это они здесь чужие. Они пусть уходят.

– Дело не в них. Это дом. Дом уже не наш.

Оля встала и осмотрелась. Много времени не понадобилось, чтобы удостовериться и принять: дом действительно стал чужим. Она вспомнила, что уже замечала это и раньше, но отвлеклась на другое и позабыла.

Вернулся Серёжа – в майке и джинсах. Оля его таким не видела много лет. Ей понравилось.

– Раиса Викентьевна, – вспомнила вдруг она и запнулась, не зная, как объяснить.

– Всё в порядке. Она остаётся здесь. Она – с ними.Сама согласилась.

– На что согласилась?

– На то. Завтра акция. Она будет в первых рядах. Им нужен Божий… как его… Одуванчик.

– Вы совсем ебанулись?!

– Я убеждал. Я весь день убеждал и доказывал. Но они меня больше не слышат. Они не хотят меня слышать. Всё. Я не могу. Я бессилен. Такой консультант им не нужен.

– Раису возьмём с собой.

Они вышли на улицу. Серёжа бережно нёс на руках Раису Викентьевну. Она даже не проснулась.

– Ты снова пишешь, – печально вздохнул Серёжа.

– Это не я. Я не виновата. Оно само.

– Знаю, – помедлив, с усилием отозвался Серёжа. – Мир рушится. Ты ни при чём. Нам нужно спасать наш брак.

– Мы в разводе, – напомнила Оля.

– Не важно. Мы снова поженимся. Я понял, как спасти мир. Остались лишь мы с тобой. Только мы.

Оля думала о свекрови. О жизни. О бесах. И о червях.

«А вдруг это просто – вирус? Вдруг она заразилась на улице? Где тогда он нашёл её, притащил…»

– Серёжа, – спросила она. – Когда бесы из человека уходят, они куда идут?

– Нахуй они идут. Ты о чём?

– Ну вот вышли они, да? А дальше? Им надо другое тело искать? Или много тел? А как они определяют, чьё подходящее? Или им всё равно, куда? Могут они наобум, в первое же попавшееся, в то, что ближе окажется, впрыгнуть?

– Бесов нет, – отрезал Серёжа.

– Представь, что есть. Вот ты бы на месте беса прыгал куда?

– Куда Бог пошлёт.

– Я серьёзно.

– А я? Если бы я был бес, мозгов у меня бы не было. Ничего бы я не решал. Я по этим раскладам – орудие в руках Господа. А с орудия спросу нет.

– Ты всё запутал, – сказала Оля.

– Я всё распутал, – поправил Серёжа.

Возразить было нечего.

Они шли по городу не торопясь, наслаждаясь свободой и воздухом. Раиса Викентьевна улыбалась во сне. Луна освещала её лицо тёплым мягким янтарным светом. Не чудовищ, ни бесов, ни «оборотней», казалось, не существует больше на свете. Как не существует ни василисков, ни обысков, ни сома, ни божьих коровок ли, одуванчиков, – ничего сверх положенной меры. Только немного тепла и немного воздуха. И немного лунного света – чуть-чуть, чтобы видеть путь.

Входить в новый дом они не спешили: остановились ещё постоять, покурить.

– Тревожусь я за тебя, – произнёс Серёжа. – Это всё так некстати.

– Мы справимся, – отмахнулась Оля.

– Тогда пиши через «я», – попросил Серёжа. – Мне так будет спокойнее.

– Почему?

– Потому что «я» не кончается. А когда ты там пишешь «Серёжа», «Оля», то-сё, может произойти что угодно. Ты и не заметишь. Сама себе яму выроешь.

Оля задумалась.

– Буква «я» – это наша гарантия, – продолжал Серёжа. – Твоя гарантия. Безопасность твоя. Ну и… обо мне подумай.

Я подумала и согласилась. Серёжа и так устал за меня волноваться. Мне не трудно – какая разница?

*    *    *

Я проснулась от шума и выстрелов за окном. Новый дом наш стоял на Площади и с балкона всё было видно. Войска «оборотней» ждали команды от пахана, но отдельные добровольцы уже стреляли. Какой-то переодетый в старушку лихой мужик, похожий на Спартака, но я не уверена, влез на памятник и орал речь. Толпа двухметровых старух с иссиня-бритыми лицами размахивали транспарантами, лозунгами, лимонками. Многие были обмотаны лентами со взрывчаткой – одежда их этого не скрывала, а, напротив, подчеркивала, у кого, где и сколько.

– Идиоты, – сказал Серёжа. – Завтракаем и в ЗАГС.

– Воскресенье сегодня, – напомнила я. – Не работает.

– Мы же не заявление подавать, а жениться, – посмотрел как на дуру Серёжа. Спорить с ним было бессмысленно.

Мы ввалились на кухню. Стол был накрыт на троих. Пахло свежезаваренным кофе и чем-то вкусным.

– Где Раиса? – спросила я.

– Сказала, что нет муки. Пирожки лепить собиралась. За мукой пошла. Я предлагал, а она сама. Минут сорок назад. Щас вернётся. 

На блюдечках, под салфетками, горкой высились пирожки. К салфеткам бумажным скотчем крепились надписи: «с творогом», «с мясом», «с капустой», «с вареньем», «с яйцами».

– Пирожки, говоришь…

– Да. А что?

– А вот что. Вот – пирожки.

– И чего?

Серёжа смотрел на остывшие пирожки и ничего ровным счётом не понимал.

Он до сих пор ничего не понял.

Он решил, что Раиса Викентьевна убежала от нас на свободу. Впрочем, так оно, может, и было.

Когда с Площади донеслись оружейные залпы и грохот взорвавшихся бомб, я не пошла на балкон смотреть, что происходит. И так было ясно. Детские крики, бабий истошный визг, вой, проклятья и плач слышны были крохотными мгновеньями, в промежутках. Залпы и взрывы, залпы и взрывы – непрерывно, целую вечность. Дрожали стёкла. Потом стёкла лопнули. Сыпались только осколки. Осколки, осколки, осколки…

Серёжа меня утащил вглубь квартиры, в Раисину спальню. Пока он ходил за бутылкой и сигаретами, я прочла каллиграфически совершенную небольшую записку, написанную на салфетке. Я сразу её увидела – уголком, под вазой с цветами.

«Дорогая Оленька! Милый Серёжа! Не волнуйтесь. Я скоро вернусь. Я им обещала и не могу подвести товарищей. Серёженька, всё будет хорошо. Ты говорил, что надо писать через «я», вот я и пишу через «я», чтобы вы получили мою гарантию и мою безопасность. Я скоро вернусь. Кушайте пирожки. На ужин будут котлетки и заливное. Оленька, не сердись на меня. Я хотела тогда как лучше. Я вернусь, и мы поговорим с тобой обо всём. Целую. Приятного аппетита, мои хорошие!»

– Я не буду писать через «я», – сквозь слёзы буркнула Оля и схватилась за сигарету, заботливо прикуренную Серёжей. – Не надо мне этих блядских гарантий! Ничего мне надо!

– Я принёс пирожки! – радостно объявил Серёжа. – Нормальные. Стёкла не долетели.

– Да иди ты… – бессильно пробормотала Оля.

Серёжа не понял.

Он до сих пор ничего так и не понимает.

P.S.

Серёжа и Оля недавно купили новые паспорта и подержанный Remington M40.

Дела у них хорошо.

= = = = = = = = = = = = = = =

Отрывок. Как бы – анонс:

ЖЁЛТЫЙ ГЛАЗ

(романчик)

ГЛАВА  1.  НИЖНИЙ ГОРОД

– Будьте моей женой!

– Вы… чего это? – отстранилась Кася.

Незнакомец поднялся на ноги, огорчённо вздохнул, и, для достоверности, искренне посмотрел ей в глаза.

– Никого безобразнее Вас я в жизни не видел. Будьте моей женой. Я люблю Вас, – выложил на одном дыхании и приказал: – Шампанского!

Кася зажмурилась, но наваждение не исчезло, напротив: он взял её руку, поднёс к губам – торжественно и почтительно, как в кино.

Кася кино уважала.

– Это чудо! Я не предполагал. И во сне не мечтал даже. В целом свете нет ничего подобного, я уверен. Вы чудовищно, ослепительно безобразны! Будьте моей женой. Я Вас полюбил сразу с первого взгляда. Идёмте, идёмте скорее! Нам надо в законный брак!

Кася раскрыла рот, но не вымолвила ни слова.

Незнакомец бережно поднял её, взял на руки и понёс жениться.

*    *    *

Кася смотрела в воду.

Вода была грязная, мутная. В ней даже небо не отражалось, не то что Кася. А Касе так было удобнее: отражаться она не стремилась. И нарочно всегда приходила здесь постоять – на окраину, к узкой реке, куда шли все отходы Города.

Местные жители мусор бросали в реку не церемонясь: хуже не будет. Гринпис даже близко к реке-говнотечке не подходил – неподъёмный проект, безнадёжный. Слишком скверно всё выглядело и слишком дурно оттуда пахло: Гринпис чихал, отворачиваясь, опасаясь нечаянно заразиться, увязнуть, не выбраться. Река могла запросто поглотить Гринпис и втянуть в себя, и Гринпис это чувствовал, и от реки держался как можно дальше, тем паче в Городе столько ещё было всяких рек, рукавов, канальчиков, – только в путь.

Кася смотрела в воду.

*    *    *

Мимо Каси плыл целый остров.

Кася смотрела, восторженно улыбаясь: подарок судьбы!

Красная неваляшка, облезлый резиновый мяч, белые шарики для пинг-понга, деревянные ножки от детского стульчика, пластмассовые флакончики от косметики и множество пёстрых манящих неразличимых пока вещей – их ещё предстояло ей опознать: это было важно. Это было вернее, чем гаданье по внутренностям животных и чтение судеб по облакам.

Кася сгорбилась над водой и смотрела.

Вглядывалась, волновалась, – ждала чего-то, предчувствовала: упустить ничего нельзя, иначе – беда, иначе – пиши пропало.

Предметы, плывущие по реке, сбились в кучу, словно там, под водой, их вёл за верёвки невидимый карлик-амфибия – шёл по дну и намертво крепко держал.

Мимо Каси плыл целый остров.

*    *    *

Красная Неваляшка царила.

Она подавляла собой весь нечаянный остров. Это было неопровержимо, и кто бы спорил?

Красная Неваляшка острову придавала смысл, красоту и целесообразность. Это было её владение. Остров мгновенно распался бы, посмей кто-нибудь изъять из него Неваляшку.

Кася бы не посмела. Про Неваляшку она понимала всё. Неваляшка была священна – неприкосновенна, незыблема. О ней даже думать нельзя: страшно, страшно…

И Кася старалась, и на Неваляшку не пялилась. Взглядом случайно скользнув, затаила глаза, зажмурилась, неуклюже присела вся, раскорячившись в реверанс – как-то так вроде было в кино: Кася очень кино уважала.

Красная Неваляшка царила.

*    *    *

Жёлтый Глаз плыл отдельно от острова.

Жёлтый Глаз – замыкал.

Кася не сразу определила, что это такое там, жёлтое с чёрным посередине, но сразу же поняла: это – самое лучшее, самое здесь волшебное.

И пошла за ним, и – пошла, взгляда не отводя, скрепляя, упрочивая, охраняя возникшую связь.

Ей хотелось, чтобы и он, Жёлтый Глаз, заметил её, и вобрал в себя, и имел в виду, и присутствовал, и – не оставил.

Кася медленно шла вместе с островом, ни на шаг не опережая, путешествуя вместе с Глазом. Жёлтый Глаз таил в себе невозможное – Кася чувствовала. Жёлтый Глаз был не просто так. Кася тоже была – не просто.

Жёлтый Глаз плыл отдельно от острова.

*    *    *

Впереди был Потерянный Мост.

Мост – угроза.

Кася забыла, из головы напрочь вылетело, что – угроза.

Кася видела только Глаз, Жёлтый Глаз, а Мост – Мост не предусмотрела. Не вспомнила. Да и где ей?

Так далеко Кася вниз по течению не ходила.

Однажды она, замечтавшись, задумавшись и витая, случайно сюда зашла. Здесь её поджидала реальность.

Реальность мечты её взорвала, не оставив ни клочика.

Потерянный Мост оккупировала шпана, основательно вооружённая. На смех издевательский Кася не реагировала – привыкла. Очнулась, когда ей в лицо полетели ошмётки мокрого шлака, огрызки и комья грязи.

Кася остановилась, закрылась руками – застыть, переждать, пока кончатся подлые их убогие аргументы.

Лягушка! – 

где они её только взяли здесь, в этих смрадных гнилых местах, где жизнь давно остановилась и служила лишь самоуничтожению: загниванию, тлению и распаду… 

Лягушка вцепилась ей в платье – прямо у горла, и Кася кричать не могла, не могла даже раскрыть рот…

Мальчишки кривлялись и корчили рожи, но Кася не видела: Касю сковала лягушка, и страх сковал, но всего больше – омерзение: до тошноты, до нутра пробирающее, живое… ледяное, скользкое, влажное…

Лягушка тогда отвалилась сама – отлепилась, спрыгнула вниз. Освобождённая Кася бежала прочь. Так и не закричала, на помощь не позвала: забыла.

Сейчас Кася, следуя за Жёлтым Глазом, приближалась к этому месту.

Впереди был Потерянный Мост: Мост – угроза.

*    *    *

В этот день на мосту были только Ушан и Рябик.

От скуки Ушан и Рябик вяло плевались друг в друга помойными катышками.

Красную Неваляшку и остров первым увидел Рябик.

Касю первым увидел Ушан.

«Эта монстра пасёт нашу кучу! Она её выловит, а потом унесёт в Верхний Город!» – напрягся Ушан.

«Может, ейная это?» – задумался Рябик.

«До моста она – ейная. После – наша», – обосновал Ушан.

Они приготовили палки, сачки и удочки, и стали ждать. Ушан то и дело оглядывался – нет ли подмоги. Вчера обещались все. Но никто так и не появился.

В этот день на мосту были только Ушан и Рябик.

*    *     *

Жёлтый Глаз не давался.

Они выловили уже всё – всё ценное. Красную Неваляшку – в первую очередь, и после неё всё шло как по маслу, как будто само – прямо в руки.

Кася стояла, нехорошо прищурясь, и следила внимательно, как двое чумазых мальчишек гоняют её Жёлтый Глаз – сачком, сетью, палками загоняя его, ограничивая…

Поймали.

Пытались поднять наверх. Глаз распорол сачок, выскользнул и поплыл – один, сам по себе – под мост. Мальчишки ругались: кому нырять, а кому – сторожить добро. Кася смотрела на Глаз, снова шла за ним – вниз, дальше, дальше в район трущоб, в Нижний Город.

Ушан нырнул в воду и плыл. Его длинные уши хлопались по воде как крылья, издавая лебяжий звук.

Рябик, бросив добро на мосту, бежал вдоль реки с увесистой длинной палкой.

Жёлтый Глаз не давался.

*    *    *

Касю не оставляло предчувствие.

Жёлтый Глаз предназначен ей, она не сомневалась. Тем паче после того, как…

Она повернулась вдруг и рванула обратно к мосту – проверить. И, не оборачиваясь, почувствовала: Жёлтый Глаз следует за ней! Мальчишки ругались, вопили, грозились вслед, но это лишь подтверждало.

Кася бежала к мосту, не оглядываясь. Добежать до моста – а там что-нибудь придумается. Глаз окажется у неё, и тогда…

Что – тогда, Кася даже мечтать не решалась. Потому что тогда уже станет возможно всё.

Касю не оставляло предчувствие.

*    *     *

Рябик не понимал.

Он видел, как Жёлтый Глаз ни с того ни с сего вдруг поплыл обратно. Ушан не заметил, решил, что Глаз затонул и нырял, искал под водой, пока Рябик не закричал: «Взад! Назад воротись! Он – сзади!» и сам побежал к мосту, размахивая руками, показывая направленье приятелю. При том он следил за Касей: эту тётку нельзя было упустить, она как-то связана с Глазом, но и мост и река здесь – не ейные, это ихний весь Нижний Город, а она пусть проваливает, корова, откель пришла.

Рябик Касе не доверял: там – добро на мосту, ещё, падла, чего прихватит…

Он так озаботился Касей, что момент упустил и не понял, как заветный упрямый Глаз оказался вдруг в воздухе, прямо над ним. Вот Ушан! Исхитрился же как-то выпихнуть из воды!.. Он успел Глаз схватить на лету и радостно завопил. Из реки выползал Ушан и тоже гортанно орал, восхваляя добычу.

Кася слышала вопли и обернулась. Увидела Жёлтый Глаз. Ни мгновенья не думая, устремилась к мальчишкам. С этой было всё ясно. Непонятным было одно: зачем некто в белом плаще, высокий, прямой, красивый преследует Касю? Откуда он выбежал, что он вообще здесь забыл, в столь контрастной ему части Города?

Рябик не понимал.

*    *     *

Алатаев распространял красоту.

Он бежал так красиво, что если бы видели вы, как бежит Алатаев, непременно бы замерли в восхищении, изумлённо недоумевая: как, каким таким именно образом он бежит, не касаясь земли? – как это у него получается? – и отчего он тогда, если на то пошло, отчего – не летает?.. стояли бы и смотрели, и смятенно пытались постичь, но так ничего бы и не постигли, не поняли, не разъяснили себе: как он, с виду такой же обыденный человек, как вы, как другие многие, – как он делает это? И вот он уже – божество, совершенное божество, а не человек никакой: божество совершенное, высшее, превозмогшее силу тяжести и другие законы мира, и его белый плащ развевается по ветру словно крылья, и ноги земли не касаются – он парит, он взаправду парит легко и свободно, привычно так, словно давно уже, от рождения…

Алатаев распространял красоту.

*    *    *

Никто, кроме Рябика, божественного Алатаева не узрил.

Да и Рябику тоже не стоило так упиваться полётом красавца: пока он с раскрытым ртом пялился на Алатаева, Кася выхватила из рук его Жёлтый Глаз и помчалась прочь.

Ушан, как сомнамбула, устремился за Касей.

Он давно уже чувствовал неразрывную связь свою с Жёлтым Глазом, весь уже от него зависел – не мог теперь без него.

Ушан твёрдо знал, что Жёлтый волшебный Глаз предназначен ему. Эту стрёмную безобразную бабу в расчёт он не принимал. Подскочил к ней, издал неожиданный жуткий вопль и сделал подножку.

Кася медленно распласталась на мостовой, но Жёлтый Глаз не выронила, напротив, сжала покрепче.

Рябик за Глазом охотиться перестал, Глаз ему был неинтересен, другое дело – тот гладкий залётный франт, вид которого показался вдруг Рябику очень даже знакомым, как будто он видел его каждый день, но не здесь – в какой-то иной обстановке, в ином окружении и в какой-то другой красивой и сытой жизни…

Рябик молча стоял и смотрел, как Ушан наклонился над жирной уродливой тушей и что-то орёт; та, поджав по-старушечьи губы, спокойно себе поднимается и – рассматривает повреждённый чулок, свою кровь на нём, – равнодушно, нечаянно, мимоходом; а тот франтик летучий уже вдруг – раз! – перед ней, и встаёт на одно колено с чего-то вдруг, и берёт эту дуру за руку, но она недовольно косится и руку отдёргивает: там – Глаз…

И тогда незнакомец встаёт уже на два колена, протягивает к ней руки, и на выдохе произносит слова.

*    *    *

– Никого безобразнее Вас я в жизни не видел! Будьте моей женой, я люблю Вас, – выложил на одном дыхании и велел:

– Шампанского!

Кася не поняла. Протянутых рук не тронула.

– Вы… чего это? – отстранилась она.

Незнакомец поднялся, обескураженный, удручённо вздохнул, и теперь постарался прицельно смотреть ей в глаза, чтобы выглядеть достоверным и убедительным.

– Я люблю Вас. Будьте моей женой.

Кася зажмурилась, но наваждение не исчезло, напротив: он взял её руку, поднёс к губам –  торжественно и почтительно, как в кино.

Кася кино уважала.

– Это чудо. Я не предполагал. И во сне не мечтал даже. В целом свете нет ничего подобного, я уверен. Вы чудовищно, ослепительно безобразны! Будьте моей женой. Я Вас полюбил сразу с первого взгляда. Идёмте, идёмте скорее! Нам надо в законный брак!

Кася открыла рот, но не вымолвила ни слова.

Незнакомец бережно поднял её, взял на руки и понёс жениться.

Позади плёлся Рябик. За ним – Ушан.

Незнакомец, не оборачиваясь, продолжал вдохновенно настаивать:

– Шампанского! Шампанского и карету!

Кася умиротворённо покоилась в его объятиях и тихонечко, незаметно гладила Жёлтый Глаз, ощущая его живой пульс, и тепло его, и приятно волнующее излучение, окутавшее её и отрезавшее от остального невзрачного, тусклого, пыльного обречённого прежнего мира…

(продолжение следует)

Acknowledgements

Электронная книга подготовлена с любезного разрешения автора.

Аннотация: От автора

Обложка: Артур Гафаров

Редактор: редакция автора

Страницы автора в сети:

http://www.proza.ru/avtor/sictransit

Издание электронной книги в формате epub (publisher), конвертация в mobi и другие форматы:

Ирина Бебнева

2012

******************

Book on the Move – Это сайт Independent Publishers – Независимых Издателей электронных книг. Мы издаём и публикуем книги современных авторов, которые соответствуют нашим представлениям о высокой планке требований к литературе. Пусть кто-то назовёт это снобизмом и декадансом, но мы не издаём что попало, лишь бы за деньги. Необычно, Вы согласны?

Мы приглашаем Вас познакомиться с другими нашими изданиями по адресу

http://ebooks.moy.su/

Copyright information

Тексты данной электронной книги защищены

(cc) Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerives 3.0 Unported License.

Вы можете свободно:

делиться (You are free: to Share) – копировать, распространять и передавать другим лицам данную электронную книгу при обязательном соблюдении следующих условий:

– Attribution (Атрибуция) – Вы должны атрибутировать произведения (указывать автора и источник) в порядке, предусмотренном автором или лицензиаром (но только так, чтобы никоим образом не подразумевалось, что они поддерживают вас или использование вами данного произведения).

– Некоммерческое использование (Noncommercial use) – Вы не можете использовать эту электронную книгу или отдельные произведения в коммерческих целях.

– Без производных произведений – Вы не можете изменять, преобразовывать или брать за основу эту электронную книгу или отдельные произведения.

http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/deed.ru

Любое из перечисленных выше условий может быть отменено, если вы получили на это разрешение от правообладателя.

-------------------

Licensed under the Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs 3.0 Unported License.

To view a copy of this license, visit http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/ or send a letter to Creative Commons, 444 Castro Street, Suite 900, Mountain View, California, 94041, USA.

You are free:

to Share – to copy, distribute and transmit the work

Under the following conditions:

Attribution – You must attribute the work in the manner specified by the author or licensor (but not in any way that suggests that they endorse you or your use of the work).

Non-commercial – You may not use this work for commercial purposes.

No Derivative Works – You may not alter, transform, or build upon this work.

Any of the above conditions can be waived if you get permission from the copyright holder.

Thank you for respecting the work of this author.