Екатерина Бушмаринова

Команч в октябре

Москва – Санкт-Петербург

2012

________

Published by

docking the mad dog

Вместо предисловия

Несколько рецензий со страницы автора

(псевдоним – Ника Невыразимова)

Очень мне нравятся Ваши стихи, впрочем, я уже не раз об этом говорила, а хочется еще сказать, да погромче, чтобы другие услышали и заинтересовались: что там за диковинка такая, а потом пришли к Вам и остались, совершенно ошеломленные силой таланта, красотой и хрупкостью Вашей удивительной живой Поэзии! Спасибо!:).

Мара Махнатая

Вы так поразительно-точно-живо описываете ситуацию и существование внутри неё, что, наверное, у каждого читателя создаётся впечатление пережитого...

Нелли Липкина

Мороз по коже... Какие же не пустые и не бессмысленно-красивые Ваши стихи, Катя)))) Часто читаю Ваши книги – душа всегда найдет в них именно то, что сейчас нужно... Может, несколько выспренно, но это правда))). Спасибо Вам!

Савельева Наталия Анатольевна

…читал со счастливой улыбкой идиота, которому дали леденец.

Ян Бруштейн

Вы знаете, Ника, я давно читаю Ваши стихи и ощущаю себя (не смейтесь) соавтором. Вы пишете, собственно, о том, что чувствуем все мы, просто не каждый может об этом рассказать кому-то. И, вот вдруг радость узнавания себя и изумление, что Вы все знаете и понимаете, и сострадаете, и не осуждаете, пальцем не тычете, не мудруете, а именно видите эту обыденность, которая совсем не обыденность, а очень даже дорогие и высокие мелочи, из которых мы все и состоим…. Спасибо большущее.

Юлиус

знаю, ассоциативные ниточки обычно запутанные, но, читая Ваши стихи, возвращаюсь и возвращаюсь в памяти к девочке, родившейся поющей (помните, фильм с Верой Глаголевой в главной роли? по-моему, он называется "О тебе"), а Вы просто родились говорить стихами)))

Наталья Шагова

Ни с чьими стихами это не спутаешь, настолько индивидуальный почерк...

Анна Рубинштейн

Браво, и пусть тебе и дальше пишется, чтобы было что читать и чему удивляться.

Надя Яга

Не знаю, как называется такая манера писать кистью – когда вблизи – цветные пятна, а отойди чуть подальше – картина приобретает целостность и обретает единство, и выявляется смысл и настроение.

У Вас тут просто образец из галереи современного искусства.;

Татьяна Тареева

Необычно Вы пишете. Как будто о любви (точно о любви))))), но не она в Вас, а Вы в ней. Вы в ней не замыкаетесь, и в себе тоже, а наоборот, выходите в жизнь с обостренным восприятием всего, что вокруг. Смотреть через любовь на мир, наверно, правильнее, чем внутрь себя.

Наталия Перова

Катя, я восхищён и очарован. И других слов у меня для Вас нет, хоть режьте!)))

Геннадий Акимов

Каждый раз, читая ваши стихи, наслаждаюсь мастерски подобранными образами, словами, рифмами.. Такие обычные, прозаические жизненные истории становятся вдруг головокружительными и тонкими, как изысканное вино.

Рудольф Абровский

Содержание

Вместо предисловия

Содержание

Пантера

Жестокий романс

О Питере, ностальгическое

О породах

Малыш без Карлсона

Про ёжика

Змееносец

Сверчок

Изнанка

Тариф

Бабочка и Муравей

Вечер, 25 ноября

И сорвали чёрну шапку…

Человек состоит из воды…

Лесная быль

Суринам

Визионерское с вязанием

Васильевский остров-1980

Застрявший в дверях

Час Быка

Воздушный шарик

Поэт и царь

Человек с разговором

Такая

Олово и кофе

Убить русалку

Кораблик

Чайки и яблоки

Мальчики не плачут

Ему предложат сад

Предновогоднее

У кролика болела голова...

Облака

Закрыв глаза

Счастливые часов не...

Эта слабость...

Ёлочный шарик

Линия отреза

Ваза

Шарф

Зонтики

Устав больше среднего…

Прописи

Сны по пропускам

Батискаф

Полосатое

Чердак

Свеча горела

Стой! Кто идёт?

Бахрома

Здесь, на кухне

Переход

Шапито

Они уходят...

Команч в октябре

Пуговица

Как ребёнок на украшенную ёлку...

Автор и Библиография

Acknowledgements

Copyright information

Пантера

Страшно, родной?

Лучше уйди со сцены,

Лучше сиди

в первом ряду партера

И наблюдай,

как через дни и стены

В долгом прыжке

сверху летит пантера.

Что-то совсем

странною стала пьеса.

Каждая роль

тайно ведёт к потере.

Лучше в партер,

лучше сползи под кресло:

Может, туда

ей не попасть, пантере…

Видишь, летит?

Знали бы бандерлоги!

Чёрной стрелой

мчится, как поезд скорый.

Разве спасёт –

выучить монологи,

Разве спасёт –

слушать слова суфлёра…

Видишь, летит!

И позвоночник выгнут…

Слышишь, стучит

громко сердечный клапан?

Лучше не будь

здесь,

ведь она допрыгнет…

Прямо на грудь

мягко поставит лапы…

26 августа 2006

Жестокий романс

Из прошлого, что было звёздно-ярко,

Приехал разорившийся Паратов.

Лариса с женихом, как с обезьянкой…

Паратову и рада и не рада.

Влюблённые толпятся, просто давятся:

Приманкой красота и голос певческий.

Но замуж взять девицу-бесприданницу –

Нет, это, господа, не по-купечески.

Ах, если бы не врать себе, не врать бы…

Ах, если бы не матушка с долгами!

Карандышев ужасен. Скоро свадьба.

На шее закладные, словно камень.

Держи её, держи её, Карандышев!

Ей пальчики застывшие отдышивай,

Дари конфеты, камушки и ландыши,

Не спрашивай ненужного и лишнего.

Хотя пошито свадебное платье,

Паратов ждёт. Идут дурные толки.

Хотя бы раз его поцеловать ей,

А после – можно в Волгу. Что ей Волги,

Тойоты, Мерседесы и Лэндроверы,

Канары, пальмы, море, кипарисы?

Карандышев, не пей! Умрёшь здоровеньким.

И не кури! И застрели Ларису.

1 сентября 2006

О Питере, ностальгическое

Почему вы живёте – как спите,

Почему на вас столько замков?

Из Москвы эмигрирую в Питер

Я хотя бы на пару деньков.

Там значительно меньше народа

И слабей потребительский зуд.

В ноябре там такая погода,

Что туристов туда не везут.

Там лепнина опасно провисла

На фасадах, что целы пока.

Там о поисках цели и смысла

Говорят у пивного ларька.

Там никто не умеет с разбега

Проворачивать быстро дела,

Но два шага всегда до ночлега

И рукою подать до стола.

Там Раскольников рубит старушку,

Подбирается к сфинксам вода,

Там палят из полуденной пушки…

Я уеду, уеду туда –

Прямо в Питер, навстречу простуде,

Чтоб иного хлебнуть бытия…

Там не все ещё «выбились в люди»,

Там остались такие, как я.

25 октября 2005

О породах

Есть женщины пород декоративных.

Их не волнуют страсти и карьера.

Они выходят славно на картинах,

Они в любых приятны интерьерах.

Они всегда подстрижены, завиты.

Капризно масло слизывают с булки.

Заводят их для скрашиванья быта

И хвастают их статью на прогулке.

Есть женщины – бойцовые собаки.

У них свои, особые повадки.

Они считают: счастье стоит драки,

И не разжать зубов их мёртвой хватки.

Есть женщины охотничьей породы.

Их жизнь – чутьё, погоня и добыча.

Они умны, азартны от природы,

И поводок мешает им обычно.

Есть женщины – собаки ездовые.

Они везут всех чад и домочадцев,

Всегда в упряжке, вечно чуть живые

(Никак не удаётся отоспаться).

Какая это пошлость, грусть и скука –

То выть, то грызть друг друга век за веком.

А я, хотя и чувствую, что сука,

Всё пробую

остаться

человеком...

7 декабря 2005

Малыш без Карлсона

Николаю Римму

Прервав к утру аплодисменты тел,

Позавтракай с подружкою в пельменной.

Прощай, Малыш! Твой Карлсон улетел.

Но кто-нибудь вернётся непременно.

Возможно, это будет Шапокляк,

А если повезёт, то Чебурашка.

Пока же отдыхай: ступай приляг

В постели, развороченной вчерашним.

Нащупай под подушкой пистолет,

Игрушечный, но всё-таки защита:

А вдруг из шкафа выпрыгнет скелет

Влюблённости, давно тобой убитой?

Не хочешь? Ну, тогда и не ходи.

А в церкви потолок высок и сводчат.

И ты сидишь в песочнице один

И водку пьёшь из детского совочка.

28 мая 2006

Про ёжика

Пусть я ёжик… такой предзимний.

И в тумане. Опять в тумане.

У меня на иголках иней.

И на лапках – по свежей ране.

Ёж – ура! – не предмет охоты.

Это славно – не быть предметом.

Знаю средство от грусти – хохот.

Но зимой тяжелей, чем летом.

Летом как-то бодрей и бойче.

На траве. А сейчас сугробы.

А сейчас я свернусь в клубочек,

И дотронься тогда, попробуй!

Не колоться? Не в этой жизни.

Сила духа таится в теле.

На иголках моих ежиных

Сохнет вражеский эпителий.

Не колоться – себе дороже.

И не стройте воздушных замков.

Вот такой я предзимний ёжик.

И в душе я –

противотанков.

25 сентября 2006

Змееносец

Совсем не ласков, а в чём-то дик,

Он жил, не делая ближним зла.

Пригрел змею на своей груди.

Куда деваться, раз приползла?

Сама ведь кинулась – не на свист.

К нему пришла, не к кому-нибудь.

Он ей позволил себя обвить,

Он просто принял её на грудь.

Он – змееносец. Она змея.

Он очень нежно её несёт.

Опасно жало, смертелен яд.

Но кто сказал, что их пустят в ход?

Бог ношу каждому дал свою,

И каждый нянчится со своей.

Вот он – пригрел на груди змею…

А больше негде согреться ей…

25 декабря 2006

Сверчок

В рот набрав воды, беды, ни гу-гу, молчок:

в немоте авось уснёт, что ещё не спит.

Так тебе сказал, велел длиннорогий чёрт.

А зачем, зачем ты пил из его копыт?

Замедляй теперь намеренно крови ток,

усмиряй теперь старательно пульса бой.

У тебя шесток за печкой. Цени шесток.

Ты сверчок-молчок, нельзя, мне нельзя с тобой.

У тебя – ты помнишь? – скрипка была в руке.

Ты учился – помнишь? – ловле снежинок ртом…

И молчишь как рыба, пробуя стать никем –

для меня – сначала, просто никем – потом.

12 ноября 2007

Изнанка

Да как же – «нет»? Может, только она и есть.

Вцепилась крепко, словно щенок овчарки,

в изнанку вгрызлась, вывернув, как перчатки,

двенадцать чувств – если верить, что их по шесть.

С изнанки боль – вот тебе её сучья суть.

Уже рецепторы сходят с ума, отчаясь:

духи меняют запах в теченье часа,

а губы – вкус. Но про это забудь. Забудь.

Такая пропасть, мой бедный, лежит у ног,

что обзывай её хоть «чума», хоть «похоть»,

но сердце жмёт – совсем ни вздохнуть, ни охнуть,

когда на выселках судеб скулит щенок.

Её-то нет? На рекламных – на всех – щитах

читаешь надпись – странную, кроме шуток –

шестнадцать знаков: «Больше я не могу так».

И бомба в горле стучит и стучит: «Тик-так».

10 сентября 2008

Тариф

Мой друг, с которым мы делили

чего и не было у вас,

уходит в темень, ночь и ливень

туда, где рябчик, ананас,

пятно тепла под абажуром…

И я останусь здесь одна –

в стране пожизненных дежурных

стоять бесцельно у окна.

Мой друг закутан и замотан,

чтоб не побиться о края.

Тариф «Ребёнок под присмотром»

приобрела ему семья.

А я – ребёнок без присмотра:

меня не ищут, не зовут.

В пустом дворе гуляют мётлы,

сгребая мёртвую листву.

Всё глуше ночь, и город тише.

Мой друг давно сидит в тепле.

Но клён вопрос ему напишет

куриной лапой на стекле:

а вдруг без рук моих горячих,

запретных рук, бессонных глаз,

взлетит с его тарелки рябчик

и будет зелен ананас…

9 октября 2008

Бабочка и Муравей

В твоём шкафу – солений баночки.

И ты, конечно, муравей.

Ну, а она, конечно, бабочка –

пестрее всех и всех живей.

И всё ей хаханьки да шуточки,

да слов дрожащее драже.

Она и вышла на минуточку,

а ты соскучился уже:

«Не поскользнись на мокром кафеле!»

Ты муравей. Не Иствуд Клинт.

Но полотенце, хрустнув вафельно,

её коленки оголит.

Она влетит из ванной в комнату

в футболке задом наперёд.

Свои распахивая омуты,

она ресницами взмахнёт.

И глаз её крылатой грозности

не ловит фотоаппарат…

Сидишь и думаешь, что поздно всё.

Хотя могло бы быть пора.

24 сентября 2008

Вечер, 25 ноября

Весь день – какие-то потёмки,

в которых трудно видеть цель.

От Курского до Самотёки

стоят машины на кольце,

стоят, погуживают робко.

Конечно, пробка. Как всегда.

А в небе вытащили пробку:

на город хлынула вода,

а после вылили чернила

и стали белым штриховать.

Дорога скользкая, как мыло.

Сейчас бы чаю да в кровать.

Но я, в ознобе, как при гриппе,

меж луж торю себе тропу.

А небо сыпет, сыпет, сыпет

свою колючую крупу.

Я в магазин. Не всё ж на рынке

стяжать одежду нам и корм.

И вот в примерочной кабинке

стою брезгливо босиком.

И в это время в сумке где-то

писк смс. Пиши, мой счасть!

Про всё забыв, полуодета,

тебе бросаюсь отвечать…

Упаковав свои покупки,

не применив глагол «люблю»

(с трудом!) в ответе, выйду. Хрупкий

ледок и сумеречный люд.

Стоят застывшие машины

покорным стадом на кольце.

Ко мне кидается мужчина

с нездешней бледностью в лице:

«Сестра! Вчера освободился.

Подай!»

А снег устал и лёг…

С бездомным чувствуя единство,

послушно лезу в кошелёк…

26 ноября 2008

И сорвали чёрну шапку…

Он избегает касаться моей головы,

Он почему-то считает: касаться – опасно,

ибо приводит к потере контроля и разума,

ведь в голове моей Андерсен, Гримм, свинопасы,

принцы, принцессы и много безумно-заразного.

Лучше держаться подальше и даже на «вы».

Шапку сняла. Не расчёт, не намёк, не призыв.

Жарко и всё. Это примем в порядке рабочем.

Он засмеялся – негромко, почти что без голоса,

и объяснил: «Ты была аккуратным грибочком

в шапке. Секунда – и вдруг развеваются волосы!»

Якобы это смешно и похоже на взрыв.

Ну, и естественно, чтоб не взорвать пол-Москвы,

он избегает касаться моей головы.

20 января 2009

Человек состоит из воды…

Человек состоит из воды

(в основном это, видимо, слёзы).

Человек состоит из беды

и старательно выбранной позы.

Человек состоит из среды.

Просто рвётся среда в человека!

Человек состоит из «воды»,

заполняясь до самого верха.

Человек состоит из сумы,

из тюрьмы, из мурашек по коже.

Человек состоит из зимы.

Без зимы он, конечно, не может,

ведь вода – это сжиженный снег.

По снегам, не сбиваясь со следа,

всё бредёт и бредёт человек,

состоящий из солнца и лета.

Человек состоит из аптек,

где от боли дают Алка-Зельтцер,

да из слов, что другой человек

говорил ему в самое сердце.

23 января 2009

Лесная быль

Пробка. Маршрутка. Глаза закрываются сами.

Кто я? Лиса. Я к тебе пробиралась лесами.

Ходят бока ходуном, не хватает дыханья.

Кто я? Неровная строчка на шелковой ткани.

Я добегу до тебя и замру в полушаге.

Кто я? Неровная строчка на белой бумаге,

Строчка о том, как лиса пробиралась лесами,

как засыпала в маршрутке, а номер был занят.

Я закрываю глаза, в них врывается небо.

Где бы нам всё-таки встретиться, встретиться где бы?

В этих лесах ничего не случается поздно.

Над головой, не смыкаясь, качаются сосны.

21 октября 2009

Суринам

Парамарибо – город утренней зари...

А. Пилявин

Это время воды. Мы как рыбы в воде. Мы как рыбы

в нашем городе утренних зорь, но не Парамарибо.

Мы и тут себя можем вести, словно мы в Суринаме:

ты мне даришь цветы, я хожу по сугробам в панаме.

Это город воды, снова выпавшей нам в виде снега.

Потолки «Маяковской» когда-то оформил Дейнека,

и на них самолёты, небесная высь, парашюты,

апельсины растут… Вверх посмотришь – и сразу не жутко –

даже если у граждан в подземке – подводные лица…

Это память воды. Я могу через край перелиться,

через край твоих рук. Я живая вода, я живая,

я, как краны с водой, нам с тобой Суринам открываю.

Пусть крещенский мороз защитит нас от нового гриппа…

В Суринаме тепло. Там живёт суринамская пипа.

Каждый, в общем-то, сам есть кузнец персонального рая.

Это соло воды. Видишь, всеми цветами играет?

Так играю и я – тоже всеми твоими цветами.

А ещё я могу, если хочешь, сыграть на тамтаме

или сотней мозаик раскрасить всё небо над нами.

Это время воды. Это дождь, это душ в Суринаме.

22 января 2010

Визионерское с вязанием

Она отложила вязание.

Она уронила клубок

в то время, как где-то в Рязани

нас свёл передумавший Бог.

Она – это мама, конечно.

У мам на такое чутьё.

А нас лихорадила нежность –

мы длили и длили её…

Твоя это мама, наверно.

Моя не умеет вязать…

Мы были как два пионера,

открывших друг другу глаза

в Рязани, а может, в Казани,

где быть мы никак не могли,

но всё-таки вдруг оказались,

на краешке круглой Земли.

И даже не думала мама,

в каких ты сейчас городах,

но точно уже понимала –

всё стало не так, как всегда.

И женщину рядом с тобою

сумела увидеть она

и что-то такое, такое,

что шло на тебя, как волна.

А раньше ведь не было женщин…

Взглянула, закрыта ли дверь,

и стала вязать тебе джемпер,

поскольку – ну что уж теперь?

4 февраля 2010

Васильевский остров-1980

На острове всё время дует ветер.

Нет, нет, не так. Попробуй объясни…

Под пенье соловьёв осоловейте,

влюбитесь в одинокие огни

неспящих окон – там, в соседнем доме,

когда тоска, и дело к четырём

часам утра, и кажется, что кроме

тоски, ты ничего здесь не обрёл –

на острове, оторванном от суши…

Представьте юность, холод, неуют,

и нет ещё мужей, объевших груши,

и жён, что их всечасно стерегут,

есть только эти линии прямые,

начертанные спятившим Петром,

и есть ночные скачущие мысли,

и есть Havana Club, кубинский ром.

Он на Наличной, в ближнем гастрономе,

копейки стоит: с Кубой мы дружны.

Но что из рюмки можно выпить, кроме

опять-тоски и всей, за всех – вины?..

На кладбище Смоленском по аллейкам

пройдясь, от соловьёв осоловев,

до слёз соскучьтесь по кривоколенной,

из принципа оставленной Москве.

Приходит утро. Шелестенье мётел

под окнами. Конспект в руке зажат.

Представьте это. Нет, вы не поймёте!

Добавьте грусть на кончике ножа,

как будто вас в гондоле укачало

в Венеции, спланированной тут…

Нет, я не объясню. Начну сначала.

Я так начну, что сразу все поймут:

На острове всё время дует ветер…

26 февраля 2010

Застрявший в дверях

А он застрял в дверях и порет ахинею:

какую жизнь, мол, жить – свою иль не свою?

Его пора спасать! Смотрите: он синеет.

Гоните прочь друзей, священника, судью,

не дёргайте его: не вытащить, куда там…

Застрявшему в дверях не нужен эскулап.

Пусть лучше комендант приходит. С интендантом.

Они ему дадут паёк и белый флаг

и выпишут билет – конечно, тоже белый –

мандат собою быть, себя не потеряв.

Он улыбнётся мне – точь-в-точь, как я хотела…

Ведь я его люблю – застрявшего в дверях.

28 февраля 2010

Час Быка

Громко ходики гремят.

Спят кузнечики за печкой.

Между часом и двумя

Бык ступает на дощечку.

Он отважный каскадёр.

Он идёт, слегка качаясь,

через поле, речку, двор,

через голову начальства.

Он не конь и не в пальто,

и не волк в овечьей шкуре.

Потихоньку от Барто

он «бычок» жуёт и курит.

Пусть доска гнила, узка,

он, как парус, счастья ищет.

Это время – час Быка –

красота и темнотища.

У него в носу кольцо

и серёжка в левом ухе.

И летят за ним трусцой

золотые цокотухи.

13 марта 2010

Воздушный шарик

За окном сугробы ещё дышали.

Это было лучшим из наших мартов...

Я лечу по небу – воздушный шарик,

и по мне стреляют из автоматов.

К чёрту вашу жалость и вашу зависть.

Я воздушный шарик, летун-отшельник.

Я воздушный шарик. Я отвязалась.

И теперь летаю с петлёй на шее.

Плачет день: потерян, не знает, где мы,

пахнет дымом, яблоком и корицей…

А любовь, наверно, не та проблема,

о которой можно договориться.

Хорошо ли жизнь доверять Прокрусту,

чтоб её кроил он по лучшим меркам?

Я воздушный шарик. В груди так пусто,

как сегодня пусто без нас скамейкам,

нашим паркам, скверикам и лужайкам…

Я лечу над Сретенкой и Покровкой.

Я такая зайка, я отвязайка.

И лечу с оборванною верёвкой.

6 апреля 2010

Поэт и царь

Я не люблю царей горы. Их крепеньких затылков,

коротких шей, широких плеч… Посмотришь – ясно: царь.

А там внизу – поэт горы. Конечно же, с бутылкой,

в которой плещется чуть-чуть дешёвого винца.

Он будет петь такую гиль перед толпою стихшей –

про боль, любовь, ступени вверх и яблони в дыму…

А на горе сидит мужик, уже всего достигший.

Я не люблю царей горы. Не знаю почему.

5 мая 2010

Человек с разговором

Мне звонит человек с разговором коротким.

В его голосе граммов четыреста водки.

Говорит, что со мной он когда-то был счастлив.

Лет с тех пор миновало едва ли не двадцать!

Это так далеко – словно школа и ясли.

В чём теперь признаваться?

Мне звонит человек из забытого года,

где другие проблемы, одежда, погода,

где другая реклама, и «Время», и «Вести»…

«Ты в порядке? – спрошу я его осторожно, –

Ты сейчас не один? Ты в надёжном ли месте?»

Говорит, в ненадёжном.

Мне звонит человек с разговором, который

неуместен сейчас, как концерт для валторны

в чёрных стенах сгоревшего сельского клуба.

Мне звонит человек. У него ностальгия.

Пошутить? Пожалеть? Оборвать его грубо?

Мы не те. Мы другие.

Мне звонит человек – он парит под парами.

Всё, что он говорит, – совершенно не с нами.

У него в дачный вечер распахнуты створки.

Он сейчас атеист, а тогда был агностик.

Он мне машет рукой из разбитой «пятёрки»

где-то там, в девяностых.

Он один, он на даче и выпил, и звёзды

в небе кружат над ним, как большие стрекозы.

Говорит, что давно на меня не в обиде.

Он мне машет, и жалко уставшую руку.

Я ему улыбаюсь, но он не увидит:

я повесила трубку.

13 мая 2010

Такая

Такая глупая и большая,

несоразмерная, не по ГОСТу,

ну вдруг я просто тебе мешаю,

мешаю просто?

Тогда бы надо не делать шанег,

а сдохнуть дикой собакой динго.

Ну вдруг я просто тебе мешаю,

как гвоздь в ботинке?

Пишу стихи про воздушный шарик,

тебе не нужно, а ты не скажешь?

И значит – просто тебе мешаю,

как ложкой кашу?

А вдруг я просто тебе мешаю?

Ну, если так, то, пожалуй, мне бы

хотелось стать ледником Тянь-Шаня

и вмёрзнуть в небо.

18 июня 2010

Олово и кофе

Она звонила ему из ванной –

такой задумал её Создатель…

А он солдатик был оловянный –

из мирной жизни, но вот – солдатик.

Она звонила ему из ванной

в дурацком розовом полотенце.

А он солдатик был оловянный,

и он впустил её голос в сердце.

Она звонила ему из ванной,

и низкий голос звучал фаготом.

Она звала его не в нирвану,

она звала его выйти в город.

Беседа их получалась рваной.

Ах, в город вышли они бы уж бы!

Но он солдатик был оловянный

и знал всё время, что он на службе.

Она звала его не в нирвану –

она звала его выпить кофе,

но он солдатик был оловянный,

и он остался сидеть в окопе.

…Потом стояла она, курила

свои вишнёвые сигариллы…

А в это время, сорвав погоны,

он сам звонил ей по телефону.

Но телефоны в ответ молчали.

Он понимал, что смертельно ранен,

и гнал машину из дальней дали,

почти дороги не разбирая –

он гнал машину к её подъезду –

сквозь все кордоны его пустили.

Она стояла, смотрела в бездну –

в окно пустынной своей квартиры.

Он вспомнил сказки, он верил в фею,

почти молился: «Жива бы только!»

Вот так ходили они в кофейню.

У них был даже любимый столик.

19 июня 2010

Убить русалку

Над терракотовым болотом

взошла зелёная луна.

Была удачною охота,

хотя она запрещена.

Та полногрудая русалка

была опасней, чем Тифон.

Она сама тебе писала

и обрывала телефон,

и хриплым голосом нездешным

она несла галиматью.

…Возможно, ты и был несдержан,

но оградил свою семью

от неуместных посягательств.

Пиф-паф! Ты крикнул: «Раз, два, три!»

И никакой ты не предатель,

а просто – взял и пристрелил.

Она писала. Слог был выспрен –

сплошное  «горе от ума».

Она сама пошла под выстрел.

Она сама, сама, сама!

Ты полагал: она же нечисть

и ей не будет ни черта!

Но нет. Лежит и смотрит в вечность.

И почему-то – без хвоста,

и руки белые упали.

Лежит, глядит перед собой,

весь твой ковёр забрызгав в спальне

своею кровью голубой.

30 июля 2010

Кораблик

В одном осеннем жёлтом доме

на кофе и пирамидоне

жил человек. Он был кораблик,

ходил по лужам и по граблям.

Мне объяснить вам трудно это.

Он жил всегда, как будто лето:

вокруг все спят, не просыпаясь,

а он налаживает парус.

Он жил всё время рядом с вами –

наполеонами, царями,

кричали вы, дрались на саблях.

А он считал, что он кораблик.

Он вам трубой гудел, сигналя,

но вы его не понимали.

На Старой утренней Басманной

он вытряс мелочь из кармана,

собаку встретил на Волхонке

и потрепал её по холке.

Потом дошёл он до бульваров.

И там исчез со всех радаров.

10 октября 2010

Чайки и яблоки

Воздух пахнет дубовым листом –

улетающим, мокрым…

Я скажу: «Джонатан Ливингстон…»

и стыдливо умолкну.

Я скажу: «Джонатан, джонатан…

Что-то хочется яблок».

Мир прожорлив, как рыба ротан.

Он не создан для слабых.

Свет фонарный неярок и жёлт,

дождь идёт, не кончаясь.

Этот занавес слишком тяжёл,

он не создан для чаек.

Джонатан – имя яблока. Дождь.

Я терплю, не взлетаю…

Ты, конечно, не переживёшь

отлученья от стаи.

Вызывает досаду и злость

каждый шаг за барьеры –

так на свете давно повелось,

от Адама и Евы.

Ветер вдруг переходит на свист.

Не кончается морось.

Я-то знаю, мы можем развить

сумасшедшую скорость:

нас поймал Джонатан Ливингстон,

нас всему научил он,

чтобы мы не влеклись, как планктон,

над поверхностью ила.

И с тех пор расстояния нам

не беда, не помеха,

как предзимняя ночь ни темна,

кто куда ни уехал,

мы летаем в эфире нон-стоп,

мы встречаемся мигом.

И кричит Джонатан Ливингстон

торжествующим криком.

14 ноября 2010

Мальчики не плачут

Все знают с детства: мальчики не плачут.

Они живут и терпят помаленьку.

Они не плачут, если неудача.

Не дуют на разбитую коленку.

Они спрягают сильные глаголы.

Они без страха думают о жабах.

Они болеют разве что футболом,

а прочие болезни – участь слабых.

Они мечтают о ракетах, домнах,

играют исключительно в войну,

а девочек при случае удобном

бросают в набежавшую волну.

Все мальчики с утра «на автомате»

пьют кофе, продвигаются по службе.

Они легко работают в команде,

форсируют колдобины и лужи,

болтают о политике, зарплате.

А девочек – в волну, так будет проще…

Они не плачут. Не о том же плакать,

что снова нужно ехать в гости к тёще.

Им мозговую кость дают со щами.

Они должны любить её – вот бред!

Но мальчикам заплакать запрещают

извечно доктор Спок и доктор Фрейд.

Однако есть какие-то другие,

всё время выходящие из строя,

хотя вокруг старухи-изергили

и сокол с буревестником в героях.

Есть мальчики, которые способны

увидеть в лужах солнечные блики.

Их, может быть, всего – один на сотню.

Они тайком от всех читают книги.

Они – из Красной Книги. Как драконы.

Слышней им звон капели, чем оков.

И я однажды встретила

такого.

И он заплакал

от моих стихов.

16 ноября 2010

Ему предложат сад

Ему предложат сад и виллу в Пиренеях,

и денег миллион, и отдых, и гамак.

Он выберет меня, поскольку я важнее,

чем домик и ландшафт, и шелест всех бумаг.

Пусть все его друзья, все родственники, книги

начнут ему твердить: «Зачем судьбу менять?!»,

он выберет меня, а не свои вериги.

Он им отдаст ключи и выберет меня.

Он выберет меня в какой-то понедельник –

меня, а не долги, цейтнот, пожар, аврал!

Но шепчет мне зима: «Да что ты, в самом деле?

Ведь он уже сто раз тебя не выбирал».

И это так, увы. Всё правильно. И что же?

Когда подступит тьма и к горлу, и к глазам,

забудет он, что знал, что прожил, что итожил,

и выберет меня.

И выберется сам.

11 декабря 2010

Предновогоднее

И хрустенье салфеток,

И приправ острота,

И вино всех расцветок,

И всех водок сорта.

Б. Пастернак

Он не Толстый, не Тонкий.

Он ныряет в метро.

У него нет винтовки.

Есть последний патрон,

да и тот только в мыслях…

Надо ехать на пир,

но к Зелёному Мысу

он бы лучше уплыл.

Он не любит застолий

и не любит гостей.

С книгой про Муми-Тролля

он залёг бы в постель.

Он бы сам на Аляску

и забрал бы меня,

ритуальные пляски

навсегда отменя…

Надо ехать – осудят.

Ехать. Ordnung таков.

Есть трясущийся студень,

не прослыть чудаком

и фарфоровой ложкой

класть соседке салат.

Пить совсем понемножку,

потому что пригляд.

В разговорах до торта

не утрачивать нить,

после рюмки четвёртой

не решаясь звонить…

Он не дан мне, не сужен,

но родной человек.

Он в подземке всё кружит

и не хочет наверх.

Вовсе мне не обещан,

он всплывёт на Тверской,

как подлёдный подлещик,

подсечённый тоской.

Он билет свой магнитный

потеряет. Пустяк.

Он сейчас позвонит мне.

Позвонит просто так.

26 декабря 2010

У кролика болела голова...

У кролика болела голова,

и он не вылезал из чёрной шляпы,

коварно растопыривая лапы.

Букет не вылетал из рукава.

А наблюдал за этим полный зал,

который раздражался, ёрзал, кашлял.

Я улыбалась радужней и краше,

но кролик всё равно не вылезал,

вцеплялся в шляпу, злой и сам не свой.

Как жаль, что звери плохо учат роли.

И я сама была вот этот кролик –

не в фокусе, с больною головой.

Под свист и смех сплотившихся рядов

мы вытащились всё-таки из шляпы.

У всех бывают промахи и ляпы,

ломанье рук, а изредка и дров.

С нас разный спрос. Нам разное дано.

С букетом тоже вышло, пусть не сразу.

И надо бы его поставить в вазу,

но вазу я раскокала давно.

31 марта 2011

Облака

Я не всё сказал про облака...

Михаил Турчинский

Сквозь пустоту аллеи парка,

в февраль из стужи января

шёл человек, и шла собака –

друг другу два поводыря.

Шёл человек, уже с билетом

в тот край, где тени говорят,

и вспоминал, что было лето,

и летом много лет подряд

на шею прыгали с разбега

ему и листья, и трава.

А он лепил стихи из снега

и брал из воздуха слова.

Один поэмы льёт из стали,

другой – разводит, как котят…

А у него стихи летали,

и до сих пор ещё летят.

Он позвонил мне из больницы,

шутил, сказал, что не впервой,

что исчезает, извинился…

И всё. Последний разговор.

Мне легче думать, что ушёл он

не просто так, а в старый парк,

где все прогуливают школу,

а он прогуливал собак,

что он не болен и не ранен,

лишь засмотрелся чуть, пока

вверху, на голубом экране,

крутили фильм про облака.

8 апреля 2011

Закрыв глаза

Летел, скакал, сплавлялся вниз по рекам,

но что за чёрт – куда бы ни свернул,

когда глаза зажмуриваешь крепко,

всё время видишь женщину одну.

Она скрывает слабость и усталость

и позитивна, как дагерротип.

Она к тебе навеки привязалась,

как в раннем детстве слышанный мотив.

Глаза закрыты. Свет давно погашен.

В глазах – одно. Тут впору звать врача.

И ты не спишь, внезапно испугавшись

простейшей мысли: «Как она сейчас?»

И, не стерпев, хватаешься за трубку.

И женщина идёт на твой звонок,

переступив черту, как будто юбку,

упавшую поверженной у ног.

1 июня 2011

Счастливые часов не...

На тумбочке часы сплелись браслетами

и шли, стараясь двигаться бесшумно,

внезапно перейдя на время летнее,

где бабочек расплёскивает Шуман,

где небо инкрустировано стразами,

где в зонтиках турецкие гвоздики,

где дикий виноград по стенам лазает,

он зелен, ну и ладно – он же дикий…

И было безразлично и неведомо,

что встретит нас назавтра – вьюга, ветер ли…

На тумбочке часы ходили медленно,

так-тич-но – чтобы мы их не заметили.

30 июня 2011

Эта слабость...

Эта слабость к словам, этот гребень цветной над башкой –

это вовсе не нимб, это яростный чуб какаду.

Это лёгкий уклон к заведению с душем Шарко.

Это горло горит, а ладони при этом – во льду.

Это крошишь гранит, но не можешь размять пластилин.

Это музыки жар и холодный ушат тишины.

Это голод, который коварен и неутолим.

Это просто стихи. И они никому не нужны.

4 июля 2011

Ёлочный шарик

Я ёлочный шарик, за шкаф закатившийся чудом,

когда остальные игрушки в коробку убрали.

Я пыль вытираю, под радио мою посуду,

смотрю, как вращаются вещи в машине стиральной,

стараюсь быть точной и в целом к чему-то пригодной,

ругаю себя за медлительность и косорукость…

Но ты-то ведь знаешь, что я остаюсь новогодней,

ты знаешь, какая во мне уязвимая хрупкость,

и как по-сорочьи кошусь на блестящие бусы,

и слабость мою к фейерверкам и праздничным яствам…

Я шарик. Вокруг сапоги и тяжёлые бутсы.

Но я их давно научилась не слишком бояться.

Мне страшно другое: что я неуместна в июле,

тем более, ты, как всегда, очень занят в субботу:

ты должен возделывать грядки, окуривать ульи...

А это, конечно, не время для Нового года.

9 июля 2011

Линия отреза

Понедельник. Подводишь черту, отрезаешь по ней

нас обоих от двух выходных незадавшихся дней.

И как я ни стараюсь, и как ни стараешься ты

отойти, мы какое-то время стоим у черты,

за которой зияет прожитый поврозь выходной,

за которой – портрет в интерьере тебя не со мной.

Это всё на бумаге, а резать бумагу легко.

Это Белые Лошади знают и вдовы Клико.

На бумаге легко тушевать интерьер и портрет,

и обычно ко вторнику их уже как бы и нет.

И действительность вновь обретает приемлемый вид,

но по линии жёсткой отреза немного кровит.

22 августа 2011

Ваза

Так мало солнца в ноябре,

так вечер хмур и неуютен,

что капитан на корабле

сидит и глушит ром в каюте.

В такую хмарь не в силах он

всё время думать о штурвале.

Барашки чёрных пенных волн

его сегодня забодали.

И я, как этот капитан,

с тоской смотрю в иллюминатор

на облетающий каштан

и птиц, пакующих манатки.

Они желают жить в тепле…

Ну, вот, и дождь собрался снова.

И только ваза на столе

оптимистична до смешного.

И ветер, вытащив свисток,

в него свистит и листья крутит.

А ваза, полная цветов,

стоит и дышит полной грудью.

4 ноября 2011

Шарф

Ранним утром – лиловым и жёлтым,

и сырым, как слежавшийся хворост –

развяжи этот узел тяжёлый,

размотай на мне шарф длиннохвостый:

трудно жить с перехваченным горлом.

Распусти даже петли на шарфе!

Мы пойдём на Кудыкину гору,

где играют беспечные арфы,

где откроют, как тайны, сады нам.

И, измучившись веком раздельным,

мы в колечки табачного дыма

безымянные пальцы проденем.

11 ноября 2011

Зонтики

Она не то что тяготеет к экзотике,

но в очень хмурые, дождливые дни

она скупает светло-синие зонтики.

Уже полшкафа занимают они.

С собой не носит, забывает их, глупая.

Но дома вытащит, раскроет в руках,

и через ткань небесно-синего купола

ей светит люстра. Ведь без солнца – никак.

Она раскручивает зонтик за тросточку,

и небо кружится и сбоку, и сверху.

А за щекой её – вишнёвая косточка,

а может, имя одного человека.

13 ноября 2011

Устав больше среднего…

Она, устав больше среднего, притворялась кустом сирени,

сидела, вдыхала запахи забытых стихотворений,

вспоминала разные комнаты, случайных ключей бородки,

и глаза её были сонными, а слова её были кротки.

Особенного как будто бы не думала и не делала.

Но всякие аномалии, конечно, над ней витали:

пошепчет над черепками – и кувшин превратится в целое,

стоит как дурак и курится сиреневыми цветами…

15 ноября 2011

Прописи

Молчите, проклятые книги!

Я вас не писал никогда!

Александр Блок

Мне семь. Далеко ещё восемь.

Муштровая школьная осень.

В душе раздражение копится,

и плохо даются мне прописи.

И каждый урок – одинаков.

Сквозь строй восклицательных знаков

иду я, как знак вопросительный,

сутулясь под взглядами зрителей,

по кочкам, по кочкам, по точкам –

до самого края листочка –

там скоро появятся лебеди –

те двойки, что все вы мне влепите.

Мне восемь. Мне сорок. Мне двести.

Устала. Не троньте, не лезьте!

Не тычьте своими указками.

Я всё ещё думаю сказками –

последняя парта, не плакса.

В тетрадях – ошибки и кляксы.

На кухне, в автобусе, в офисе

Молчите, проклятые прописи!

18 ноября 2011

Сны по пропускам

Он твердил себе вечно избитое: «Делай, как должно!»

Он себя укрощал и пилил, как ножовкой – железо.

Каждый час проверял, не налипла ли грязь на подошвы,

и считал: если горько на вкус, значит, точно полезно.

Он тянулся к стихам, но себе ограничивал воздух,

не дышал, не писал, полагая: мужчина – добытчик,

всех, кого приручил, он обязан тащить паровозом,

терпеливый, как снайпер. На шее (желательно бычьей).

И однажды разгневался сказочник Оле Лукойе,

приглядевшись к нему – к еле видимой точке на плане,

и сказал ему: «Раз ты творишь над собою такое,

я за это лишу тебя снов, укротитель желаний!»

И с тех пор мой любимый живёт исключительно в яви –

без каких-либо грёз, без подсказок и знаков, кошмаров.

Просто падает в ночь и лежит до утра в ней, как в яме…

И не может добыть на просмотр своих снов контрамарку.

Иногда, очень редко, его провожу в кинозал я –

без билета, с одним лишь «авось», просто зная: «Пройду!»,

и нам крутят нон-стоп сны про наше счастливое завтра,

только мы их не смотрим, целуясь в последнем ряду.

25 ноября 2011

Батискаф

Ничего-то и нет у меня, кроме мокрого снега,

что идёт и идёт за окном в перекошенной раме.

Календарь, по моим представлениям, – просто линейка,

та, которой по пальцам нас бьют, постоянно тираня.

Эти праздники нас затопили. На дне, в батискафе

бултыхается мой человек в гуще рыб и кораллов.

Он, конечно бы, мог позвонить, да грехи не пускают.

Он, конечно, мне пишет слова, что не так уж и мало.

Он царапает их на стекле указательным пальцем,

как известно, отбитым линеечкой праздничных чисел.

Он мне пишет, что вряд ли удастся сейчас повидаться,

но на случай «а вдруг?» он сегодня ботинки почистил…

Ничего-то и нет, кроме слов моего человека –

проступают они на стекле в перекошенной раме,

а за рамой – молочная муть и падение снега,

ничего-то и нет,

кроме чуда, которое с нами…

4 января 2012

Полосатое

Она не точила когти, чтоб вырвать кусок свободы.

Была у них ложка дёгтя и целая бочка мёда.

Когда же над чёрной ложкой им что-нибудь вдруг светило,

Он ей говорил: «Ты кошка!», она улыбалась: «Тигра!»

Когда они в дом входили, немедленно слепли окна,

валился без чувств будильник, одежда их била током,

а мебель на хрупких ножках тряслась по углам квартиры…

И он говорил: «Ты кошка!». Она возражала: «Тигра!»

Привыкли они за годы: молчать, собираться в спешке,

есть дёготь со вкусом мёда, легко уходить от слежки,

теряться среди прохожих, и жить, дожидаясь мига,

когда он ей скажет: «Кошка!», она же ответит: «Тигра!»

11 января 2012

Чердак

В одной стране, довольно далеко,

где, может, мы и не бывали вовсе,

в пакетах треугольных молоко

ловил сачок растянутой авоськи.

Там уплывали в скупку по одной

фамильные серебряные ложки.

Там возносился шарик надувной,

и прилагались к валенкам галоши.

Там в свой черёд всходила череда

и жёлтой краской пачкала ладони…

Над садом иногда парил чердак,

случайно оторвавшийся от дома.

Чердак тот цел, никто его не съел.

Он до сих пор порою в небе пляшет –

в пустой коробке из-под монпансье

он прячет разноцветные стекляшки…

13 января 2012

Свеча горела

Где-то жгла свечу девица на Крещенье, в январе.

Снег связал по рукавице лапам елей во дворе.

Мохноногие лошадки ускакали в зимний лес.

Снег раздал домам по шапке, он в глаза и в душу лез,

он засыпал все дороги, он мешает всем подряд,

поднимая по тревоге бедных дворников отряд.

На Волхонке въехал Лексус в свежевыпавший сугроб.

На Тверской застрял троллейбус, хоть бы кто его разгрёб…

Свечка тонкая, заплакав, в таз с водой роняла воск.

А троллейбус жаждал платы за проезд и за провоз.

Что на улице творится, что творится за бортом,

мы не знали. Очевидцы пусть расскажут нам потом.

Било током от розетки, было лень идти к окну.

Мы задраили отсеки и вступили в тишину.

А на стуле в шуме-гаме, доносившемся с Тверской,

обнимались рукавами свитер женский и мужской.

20 января 2012

Стой! Кто идёт?

Как в нас всё-таки много войны –

в наших генах, в крови и манерах.

Я хожу от стены до стены.

Тишина мне играет на нервах.

Я сама себе рота и взвод

с плащ-палаткой в малюсеньком клатче.

Я спрошу тебя: «Стой, кто идёт?»

Ты ответишь: «Свои».

Я заплачу.

Раз ты здесь, не молчи, не молчи.

А сигналь и трезвонь, и бибикай!

Пусть ладонь твоя вспомнит ключи

с инвентарной тяжёлою биркой

и трёхзначные двери весны,

нам доступные с пол-оборота…

Я хожу от стены до стены.

Что на улице белое, что там?

Снег-пластун – поперёк мостовой...

Завтра утром ты сядешь ошую

и сейчас же мне скажешь, что свой,

даже если тебя не спрошу я.

5 февраля 2012

Бахрома

Встречал невестку, тёщу и куму,

кивал, лицо сводило от улыбки…

У скатерти он дёргал бахрому

и делал вид, что пьян, не вяжет лыка:

из разговора часто выпадал,

плутал босой, как в старости писатель –

всё, впрочем, за столом. Куда, куда,

куда уйдёшь?! Вернут. Назад усадят…

А в детстве запрещали трогать скатерть,

косички заплетать из бахромы…

Он ел блины и знал: тоска накатит,

и вспоминал, как он, как я, как мы…

И становился временно счастливым,

и тост произносился невпопад.

Коньяк

пах мокрым дубом, черносливом,

весной,

виной,

отсутствием преград.

28 февраля 2012

Здесь, на кухне

Ах, пане-панове, тепла нет ни на грош!

Булат Окуджава

На кухне разруха, здесь будут менять проводку.

Идут разговоры про кабель, щиток, розетки…

Здесь в рюмки цветного стекла наливают водки,

чтоб выпить за праздник, придуманный Кларой Цеткин.

В химической колбе на кухне стоят тюльпаны –

им всё любопытно – ах, как они тянут шеи!

Тепла не хватает, как прежде, панове-пане,

не той мы породы, чтоб сделать ремонт дешевле.

На кухне гуляет компания разночинцев –

осколки разбитой семьи, три цветные рюмки…

Ты был бы здесь кстати – без галстука, в старых джинсах –

вот в этой усушке-утруске, чуть-чуть угрюмке.

Ты стал бы таким же и ложку топил в варенье,

спускал капиталы, не гладил шнурки ботинок…

Осталось каких-то два месяца до сирени.

И я заказала на кухню цветной светильник.

9 марта 2012

Переход

Послушай, ты помнишь, как всё началось?

Одни разговоры, и тяга, и злость.

Решение вместе не быть никогда,

бегущая с неба по крышам вода.

Мы знали, конечно: встречаться нельзя,

нельзя посмотреть нам друг другу в глаза,

сцепиться руками, гулять под дождём…

Мы знали – тогда ни за грош пропадём.

Сказав: «Никогда!», испугались настолько,

что вечером тем же сидели за столиком.

«Пьёшь кофе со сливками? С сахаром? Без?»

И музыка нам подыграла с небес…

И жизнь запетляла – зигзаги, изгиб.

Мы плавали-знаем, мы вышли из рыб…

Мы думали: «Ладно, единственный раз!».

Но в небе крутили шарманку для нас.

И эта шарманка, приманка, блесна,

нам кровь будоражила, словно весна.

Крючок поцелуя срывался с губы.

Мы рыбы, мы рыбы, но мы не рабы.

Крючок поцелуя впивался в губу,

и прочь табунами бежали табу,

и тело взлетало куда-то наверх.

О, нет, я не рыба! Уже человек.

Ты снова моей не касался руки,

ты снова пытался надеть плавники,

залезть в чешую, чтобы заводь и гладь…

Но больше не мог под водой выдыхать.

Шарманка поёт про тебя и меня,

а нам не назвать даже точного дня,

когда под осенние шелесты лип

мы вышли.

Мы вышли.

Мы вышли из рыб.

25 июня 2012

Шапито

Город утренний хмур и глотает людей, как питон.

Канарейки летят до Канар, до Майорки – майоры.

А по улицам катится осень, как цирк-шапито.

Посмотри и поймёшь, что мы все в этом цирке актёры.

Посмотри, как встречаются руки в глухом октябре,

как встречаются руки, как пере-плетаются пальцы,

как душа моя рвётся в такую погоду к тебе,

как горячая лава размеренно бьётся о панцирь,

как не скучно мне жить с этой лавой, кипящей в груди…

Посмотри, как распластаны лужи на чёрном асфальте,

как их лупят шрапнелью короткие злые дожди…

Мокрый лист прицепился к ботинку – оранжевый фантик.

Я пытаюсь взлететь, древнекрылая, как стрекоза…

Тяжело, будто год мы с тобой не видались, не знались.

Посмотри, как давно я хочу тебе что-то сказать,

но никак не могу подобрать ни слова, ни тональность.

4 октября 2012

Они уходят...

Друзья уходят как-то невзначай...

Вадим Егоров

Они уходят в логово зимы,

устав сопротивляться и бороться,

хоть родились такими же, как мы,

хоть им светили звёзды из колодца.

На них клеймо. Им вынесен вердикт.

Отторгли их общественные среды.

Они уходят в ночь, не победив,

хотя пытались биться до победы.

А мы ведь с ними… в школу, в детский сад,

да и потом всю жизнь болтались рядом.

Они уходят в чёрные леса,

им ничего от нас уже не надо.

Они уходят. Мы не сторожа.

Мы плачем вслед и крестим их затылки.

Они уходят, вражье горло сжав –

захватанное горлышко бутылки.

10 августа 2012

Команч в октябре

Зачем-то он хлебнул с утра вина. Октябрь. Подорожали бизнес-ланчи… А менеджеры среднего звена глядят в окно на пьяного команча. Команч! Весь офис смотрит: что за чёрт? И цвет его лица похож на медный, и голову давно ему печёт… Команч влюблён, и это так заметно.

Он ждёт, он улыбается хитро, он пьёт из чашки пластиковой кофе. Такого не пустили бы в метро. Он в перьях! У него орлиный профиль.

Казалось бы, не лето, не сезон вот так сидеть босым на остановке… Раскрыв над головой прозрачный зонт, к нему идёт циркачка по верёвке с испуганно закушенной губой.

Команч встаёт, раскидывая руки. Конечно, эти двое – мы с тобой, уставшие внезапно от разлуки, конечно, это просто ты и я, хоть мы и не планировали встречу…

Октябрь. Дождём залитая скамья. И ветер всё пронзительней и резче.

10 октября 2012

Пуговица

Пуговка на груди твоей –

пуганая и дикая,

пуговица-инкогнито.

Пуговица расстёгнута,

пуговица расстроена –

как-то зависла, медля:

и оторваться боязно,

и неохота в петлю…

4 ноября 2012

Как ребёнок на украшенную ёлку...

Как ребёнок на украшенную ёлку или кот – на разливанную сметану,

так он смотрит на меня – смешно и долго. И однажды говорит: «Я не отстану».

И сейчас же, как из порванной подушки, начинает падать снег и сразу тает.

Заявления такие – не игрушки. Он упрямый. Он и вправду не отстанет.

Я не ёлка, я не дерево. Живая! Я не ёлка, не сметана и не кошка.

Он погонится со мною за трамваем, не отстанет и запрыгнет на подножку,

потому что это то, что мы умеем – прыгуны в свои последние вагоны,

укротители заброшенных скамеек, закалённые в любое время года.

Что ж так холодно? Он движется сквозь ветер, караванные отыскивает тропы

и приносит хризантемы на рассвете – говорит, они такие же растрёпы.

Мы и в Зябликове вместе не замёрзнем, мы расплавимся от жара в Тёплом Стане…

Он способен быть пугающе серьёзным. Он пристанет и, конечно, не отстанет –

и от этого мурашечно и нежно, и являются невиданные силы.

Хорошо, что я не стала бабой снежной, что ничто меня в неё не превратило.

Он бронирует билет в моём вагоне. Мы уедем на забытый полустанок.

Я попробую согреть его ладони и скажу ему: «Я тоже. Не отстану».

20 ноября 2012

Автор и Библиография

Екатерина Бушмаринова (сетевой псевдоним Ника Невыразимова), по образованию востоковед (окончила Ленинградский государственный университет), живёт в Москве, работает редактором, более семи лет возглавляет и поддерживает литературный сетевой ресурс (Форум Ники Невыразимовой). Стихи писала в юности, потом много лет не писала, начала писать всерьёз в 2005 г.

Библиография

Бушмаринова Е.

Жара оранжева: Стихи. – Троицк: Тровант, 2008. – 208 стр.

Бушмаринова Е.

Положение вещей: Стихи. – Троицк: Тровант, 2011. – 240 стр.

Acknowledgements

Электронная книга подготовлена с любезного разрешения автора.

Аннотация: Николай Мурашов

Дизайн обложки: Николай Мурашов

Фотография на обложке: Мария Кочеткова

Редактор: авторская редакция

Страницы Екатерины Бушмариновой в сети:

http://stihi.ru/avtor/nikanev

Форум Ники Невыразимовой: http://www.nika-stihi.ru/forum/index.php

Издание электронной книги в формате epub (publisher), конвертация в mobi, azw3 (KF8):

Николай Мурашов (docking the mad dog)

2012

******************

Book on the Move – Это сайт Independent Publishers – Независимых Издателей электронных книг. Мы издаём и публикуем книги современных авторов, которые соответствуют нашим представлениям о высокой планке требований к литературе. Пусть кто-то назовёт это снобизмом и декадансом, но мы не издаём что угодно, лишь бы за деньги. Необычно, Вы согласны?

Мы приглашаем Вас познакомиться с другими нашими изданиями по адресу

http://ebooks.moy.su/

-=-=-=-=-

Copyright information

Тексты данной электронной книги защищены

(cc) Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs 3.0 Unported License.

Вы можете свободно:

делиться (You are free: to Share) – копировать, распространять и передавать другим лицам данную электронную книгу при обязательном соблюдении следующих условий:

– Attribution (Атрибуция) – Вы должны атрибутировать произведения (указывать автора и источник) в порядке, предусмотренном автором или лицензиаром (но только так, чтобы никоим образом не подразумевалось, что они поддерживают вас или использование вами данного произведения).

– Некоммерческое использование (Noncommercial use) – Вы не можете использовать эту электронную книгу или отдельные произведения в коммерческих целях.

– Без производных произведений – Вы не можете изменять, преобразовывать или брать за основу эту электронную книгу или отдельные произведения.

http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/deed.ru

Любое из перечисленных выше условий может быть отменено, если вы получили на это разрешение от правообладателя.

-------------------

Licensed under the Creative Commons Attribution-NonCommercial-NoDerivs 3.0 Unported License.

To view a copy of this license, visit http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/ or send a letter to Creative Commons, 444 Castro Street, Suite 900, Mountain View, California, 94041, USA.

You are free:

to Share – to copy, distribute and transmit the work

Under the following conditions:

Attribution – You must attribute the work in the manner specified by the author or licensor (but not in any way that suggests that they endorse you or your use of the work).

Non-commercial – You may not use this work for commercial purposes.

No Derivative Works – You may not alter, transform, or build upon this work.

Any of the above conditions can be waived if you get permission from the copyright holder.

Thank you for respecting the work of this author.

Table of Contents

Вместо предисловия

Содержание

Пантера

Жестокий романс

О Питере, ностальгическое

О породах

Малыш без Карлсона

Про ёжика

Змееносец

Сверчок

Изнанка

Тариф

Бабочка и Муравей

Вечер, 25 ноября

И сорвали чёрну шапку…

Человек состоит из воды…

Лесная быль

Суринам

Визионерское с вязанием

Васильевский остров-1980

Застрявший в дверях

Час Быка

Воздушный шарик

Поэт и царь

Человек с разговором

Такая

Олово и кофе

Убить русалку

Кораблик

Чайки и яблоки

Мальчики не плачут

Ему предложат сад

Предновогоднее

У кролика болела голова...

Облака

Закрыв глаза

Счастливые часов не...

Эта слабость...

Ёлочный шарик

Линия отреза

Ваза

Шарф

Зонтики

Устав больше среднего…

Прописи

Сны по пропускам

Батискаф

Полосатое

Чердак

Свеча горела

Стой! Кто идёт?

Бахрома

Здесь, на кухне

Переход

Шапито

Они уходят...

Команч в октябре

Пуговица

Как ребёнок на украшенную ёлку...

Автор и Библиография

Acknowledgements

Copyright information